Джали было шесть лет, когда Ашок и Сита бежали из Гулкота, и в течение следующих нескольких месяцев ее положение во дворце оставалось весьма незавидным. Но настал день, когда она волею судьбы сумела успокоить маленькую Шушилу – та истошно вопила уже много часов подряд, поскольку у нее резался зубик, и ее никто не мог угомонить. Вероятно, своим успехом Джали была обязана тому обстоятельству, что взяла малышку на руки как раз тогда, когда та уже вконец обессилела от плача и в любом случае собиралась умолкнуть. Но столь же обессиленные обитательницы зенаны решили иначе, и Джану-рани, до безумия обожавшая своих сыновей, но нисколько не интересовавшаяся дочерью, небрежно заметила, что в будущем Каири-Баи сможет приносить пользу, приглядывая за своей сводной сестрой.
Не приходится сомневаться, что нотч испытывала злорадное удовольствие, наблюдая, как дочь ненавистной фаранги-рани обихаживает ее собственного отпрыска, но Каири-Баи нашла неожиданную отраду в новом чувстве ответственности. Отныне ее дни наполнились смыслом, ибо последний ребенок Джану был болезненным и капризным крохотным существом, а приставленные к нему служанки были только рады переложить на кого-нибудь свои обязанности, даже если речь шла всего лишь о шестилетней девочке. Каири-Баи посвящала все свое время возне с подопечной, и нет ничего удивительного, что с течением лет Шушила стала видеть в ней не столько старшую сестру, сколько няню, товарища по играм и рабыню одновременно.
Каири действительно была для нее и тем, и другим, и третьим, но наградой ей стала любовь. Да, любовь эгоистичная, навязчивая, требовательная, но все же любовь, которой она не знала доселе. Бедная фаранги-рани умерла слишком рано, чтобы сохраниться у нее в памяти, и хотя Ашок хорошо относился к ней, а Сита неизменно выказывала нежное сочувствие и понимание, Джали всегда знала, что эти двое любят лишь друг друга, тогда как Шушила не только любила ее, но и нуждалась в ней. Сознание своей нужности стало для Джали настолько приятным переживанием, что она нимало не сожалела о необходимости проводить многие часы за делами, которые на нее сваливали приставленные к девочке служанки.
Имей Каири-Баи полную свободу действий, возможно, она сумела бы вырастить из своей маленькой сестренки относительно здоровую и уравновешенную женщину. Но она была слишком мала и неопытна и не могла оградить свою подопечную от пагубного влияния обитательниц зенаны, которые в своем стремлении снискать благосклонность Джану-рани носились с маленькой Шушилой, наперебой лаская и балуя ребенка.
Отношение самой нотч к дочери целиком и полностью зависело от ее настроения. А поскольку оно всегда было непредсказуемым, маленькая Шушила никогда не знала, встретят ли ее умильными нежностями или грубым шлепком. В результате у девочки развилось болезненное чувство неуверенности, которое усугублялось тем, что она обожала свою мать даже больше, чем боялась, и остро нуждалась в материнской любви, так что небрежные ласки не возмещали ее страданий в тех случаях, когда она была отвергнута. Именно поэтому она в конце концов прониклась страстной привязанностью ко всему, что казалось безопасным и хорошо знакомым: к дарующим уединение и защиту стенам зенаны, к лицам и голосам людей, населяющих ее маленький мирок, к рутине обыденной жизни. Шушила не питала никакого интереса ко всему, что находится за пределами зенаны или в мире, лежащем за стенами Дворца ветров, и не имела ни малейшего желания выходить туда.
Каири, наблюдавшая за взрослением сестры, видела все это и обладала достаточной проницательностью, чтобы понять причины происходящего, хотя сама Шушила не смогла бы внятно объяснить свое поведение, даже если бы вдруг осознала природу движущих ею мотивов. Она не имела склонности анализировать свои чувства, но, как многие женщины, всецело сосредоточивалась на них и из-за этого становилась истеричной и эгоистичной. Одна лишь Каири-Баи, умудренная горьким опытом, со временем поняла, что головные боли и нервные припадки младшей сестры, всегда вызывавшие страшный переполох в зенане, по большей части воображаемые и всегда вызваны самовнушением и что эти боли, а также боязнь всего неизвестного и своевольное обращение со служанками и самыми бесправными, самыми безответными обитательницами зенаны являются своего рода местью за равнодушие, выказываемое девочке обворожительной и самовластной матерью.
Несмотря ни на что, Каири, напрочь лишенная тщеславия, считала естественным, что любовь Шу-Шу к матери неизмеримо больше, чем любовь к ней, хотя Джану-рани не сделала ничего, чтобы заслужить любовь своей дочери, разве что произвела ее на свет, тогда как сама она с неустанной заботой ухаживала за девочкой, играла с ней, утешала ее и нежно любила. Однако всю меру обожания, с каким Шу-Шу относилась к матери, Каири осознала, только когда Джану-рани умерла.
