— Да? То ты не знаешь? Только родилась? Для здешних членов партии аргументация председателя слишком убедительна. У них интеллекта не хватает, чтобы ей противостоять. Так что при голосовании их руки сработают синхронно, как у марионеток. На лыжах до райкома добежать мне часа хватит.
— Когда вы должны ехать?
— Завтра.
— И как долго продлятся ваши сборы?
— Семь дней.
— Едете все?
— Шестеро. Я заявку подавал заранее.
Юрка торопился.
— Ну, так о чем я тебе говорил? Ведь едем…
— А почему Чекина не отпускают?
— Его на бензовозку перевели. Теперь, видишь ли, оказывается, заменить некем.
— А если действительно?
— У Прокудина права есть. При желании выход всегда можно найти.
— Прокудин же трактор ремонтирует.
— Ты помогаешь им искать объективные причины?
— Юрка, кому — им? А как ты сам на все это смотришь?
— Ты что, не рада? Эту поездку не одобряешь?
— Не знаю… Наверное, это хорошо… Но…
Юрка весело озадачился.
— Ты меня боишься отпустить на неделю?
Я села на стул к столу. Мне хотелось сжать ладонями лицо, до боли сдавить губы, чтобы ничего не ответить.
Передо мной стояло недоброжелательное лицо председателя:
«…всю пшеницу скрутило… Я бегаю, кричу… Голос сорвал, а он — прутиком по голенищу».
— Юрка, — говорю я. — Не уезжай. Наверное, ездить можно кому-то. И агроному… Только, понимаешь… Все ли ты сделал здесь? Так ли сделал, чтобы иметь право на такие поездки?
— А что такое? — спросил он вдруг серьезно. — Это что-то у тебя новое? Кажется, даже жена мне сказала, что я плохо работаю. — Он встал. — Так вот… Знай, что я делаю здесь не меньше других и еще чуточку больше. И это «больше» для меня не менее главное.
— Вот именно.
— Как жить — намерения у нас были одинаковы. Кажется, мы понимали друг друга. А сейчас я не собираюсь обманывать ребят и тем более себя. Я не играю. И обывательское мнение на этот счет постараюсь изменить. А от тебя я уже не знаю, что ждать. За шесть месяцев ты развернулась на сто восемьдесят градусов.
— Ты не понимаешь, что тебе не нужна эта поездка сейчас? Тебе кажется, ты остаешься самим собой, а на самом деле… Не уезжай, Юрка… Ведь какие-то вещи надо любить всерьез.
— Ну дожил! Ну дожил! — Юрка разводит руками и театрально хлопает себя по карманам. — Даже жена… Собственная жена утверждает, что я халтурю. А я, как ишак, день и ночь… — Он поднимает меня вместе со стулом, заваливает и кружит по комнате. Останавливается и пристально смотрит на мои губы. — Разве так жены относятся к своим мужьям перед отъездом?
15 апреля.
Меня тянет в клуб больше, чем домой. Я посидела рядом с Саней в радиоузле, Он великодушно разрешил мне покрутить эбонитовую головку.
Я ползала по ночному эфиру. Рука ловила то резкий истончившийся свист, то наигранный хохот с интимно приглушенным шепотом.
— Холодно, Саня, — сказала я. — Апрель, а холодно. Ладно, я пойду.
— Знаете, почему сегодня никто в клуб не пришел? По телевизору «Голубой огонек» передают.
На улице было теплее. За углом встретил меня плотный ветер, мягкий и сырой. Он пахнул мокрыми деревьями и силосом.
«Как здесь подходит весна. Издалека-издалека…»
«Почему я ни разу не была у Андрея? И не видела его работ? Вот сейчас возьму и пойду».
И ветер сразу сбил мне дыхание.
«Приду. Пусть все покажет. А я буду его критиковать… Скажу: «И это все, что ты можешь?..» Представляю его глаза при этом. На улыбку ему даже не отвечу».
Я вошла в избу. Меня никто не окликнул. Свет горел в другой комнате, а в первой только полоса на полу и рассеянный полумрак. Я тихо подошла к раскрытой двери и остановилась. Комнату загородил наклоненный холст. В черной тени от него на полу валялись рассыпанные кисти и пустой плоский флакон.
Андрей сидел на подоконнике, поставив одну ногу на табуретку. Он не шевельнулся и не глянул на меня. Я постояла и медленно пошла к нему, чтобы увидеть, перед чем он так сидит.
Странным и неподвижным казалось его лицо. Оно жило одними губами. Они у него были воспалены и сухи, будто перегорели.
Андрей снял ногу с табуретки.
— Здравствуй, — сказала я.
Он машинально кивнул, словно ему тяжело было выговорить слово.
На холсте, небрежно брошенном у деревянного дивана, я увидела мальчишку с ведром, в телогрейке. Он стоял на снегу. Какое-то низкое трехногое сооружение сверкало зеленым льдом.
Потом глянула на холст, перед которым сидел Андрей, и сначала не поняла, что на нем было.
