Деревенька была небольшая, но машины шли по ней медленно, и казалось, что пожарищу этому нет конца. Когда последний сгоревший дом остался позади и батарейцы повернулись назад, продолжая в молчании смотреть на пепелище, внимание всех привлекла вдруг новая картина: совсем рядом у дороги лежали старик, женщина и девочка лет пяти. Верхняя одежда их была надета прямо на нижнее белье, старые валенки — на босу ногу. Старик лежал отдельно, лицом вверх, неподалеку валялась старая меховая шапка. Ветер трепал седые волосы на голове, седую бороду; открытый рот был занесен снегом. На исподней рубахе, выглядывавшей из-под раскрывшегося полушубка, виднелись на груди две рваные дыры с красными пятнами вокруг. Женщина уткнулась лицом в снег, упав грудью на девочку, будто хотела прикрыть ее. Ветер завернул полы пальто, и было видно, что тела уже начали обгладывать, — неподалеку на снегу нетерпеливо прыгали черные вороны, а еще дальше, изогнувшись боком, стояла, косясь, худая одичавшая собака.
Пожарища не были прикрыты снегом, а он шел за два дня до наступления. Значит, немцы уничтожили деревню, отступая. Судя по тому, как мертвые были одеты, дело происходило ночью.
Никаких следов, кроме трех полузанесенных неровных стежек, обрывавшихся здесь, нигде не было видно, и Пауль подумал: вот и все, что осталось от целого села. Села, где люди возводили дома, работали, любили друг друга, где бегали босиком по зеленой траве дети, где сидели на завалинках, греясь на весеннем солнышке, старики, где одно поколение сменяло другое, принося в этот мир свои заботы и радости. Много лет стояло здесь это село, много жизней было прожито здесь, и вот — нет его, погибло оно, одни черные останки в белом поле.
Пауль на минуту представил себе, что это не чужое село, а его просторный, красивый Люксембург лежит уничтоженный, сожженный, что это его дом — новый, светлый дом, который они с Ганной только начали наполнять еще неровным дыханием своей семейной жизни, протянулся черными полосами праха по чистому снегу и что это его жена, его дочь, его отец лежат при изрытой дороге. И нет больше в мире его села, нет отцов, матерей и детей ни его, ни его товарищей — односельчан, и никогда уже не поднимется село его к жизни, потому что сделать это некому. И как ему быть, что ему теперь делать? Одному, без тех, среди кого вырос, кто воспитал его таким, какой он есть, кто был незаменимой частью его существа, без всего того, чем он жил и живет. Да, что бы он делал в жизни без родного села? Наверно, был бы похож на вон ту оголенную, одинокую, закопченную печную трубу сгоревшего дома в морозном поле. А зачем эта печная труба, когда нет дома, который ей надо обогревать, когда нет людей, которых ей окутывать теплом, и когда нет ни крыши, ни стен, защищающих ее саму от пустоты и непогоды?..
Сколько таких деревень они уже прошли. Сколько их еще на пути. Сколько одиноких печных труб глядят в усталое и бездонное небо. И сколько товарищей его осталось без родных стен, без крыши под тусклым небом, без единого родного существа на земле. И не слепая стихия, не случай этому виной, а фашисты! Фашисты, несущие гибель всему, чем живут его товарищи и без чего не может жить он, — дому, близким, селу, народу, стране… Но ничего, придет время, вступят и они на землю фашистов! Пусть и эти гады получат тогда то, что принесли его родине! А ждать осталось недолго…
Впереди прозвучал выстрел. Собака, прыгнув в сторону, упала на бок, с криком взлетели вороны.
Шел последний год войны.
На севере Польши несколько немецких дивизий было окружено и прижато к морю. В этом мешке фашисты находились уже несколько дней, боеприпасы и продовольствие их кончались, сопротивляться было бессмысленно, и им предложили сдаться в плен. На размышления дали сутки.
Минометный полк, в котором служил Пауль, тоже подтянули к этому мешку и рассредоточили вдоль западной его стороны — в случае отказа сдаться группировку предстояло ликвидировать.
Вечером предупредили: возможно, немцы пойдут на прорыв, поэтому спать батарейцы легли прямо у минометов. А среди ночи их подняла стрельба.
Она все сильней разгоралась там, впереди, где находилась пехота и где непрерывно взвивались ракеты. В том направлении, немного дальше своей пехоты, и открыли минометчики огонь.
Через полчаса Надькин, не отходивший от телефона, скомандовал новые данные, и Пауль, ставший к тому времени наводчиком, когда установил их, увидел, что ствол поднялся выше и повернулся немного влево. Скоро Надькин еще раз изменил данные, и, даже еще не установив их, Пауль понял, что первая линия пехоты не выдержала.
Он хорошо представлял себе, что происходит там, в полукилометре от него. Именно на этом участке больше всего ждали прорыва, поэтому позиции укрепили как только могли. И если немцы все же прорвались в окопы, то лишь завалив их своими трупами.