Но вот настал день, когда солнце закрыли тучи, когда злой порыв ветра помчался по улице, взвихрил столб пыли и погнал его, поднимая выше и выше, как крутящуюся колонну. Со злобой набросился он на тополь, ворвался в сплетение сучьев и ветвей, стал неистово рвать и дергать их. Ветви гнулись и извивались, отбиваясь в яростном отчаянии. Толстые сучья грузно качались из стороны в сторону — угрожающе размахивали мускулистые мужицкие руки. Вся огромная зеленая масса кроны неистовствовала, кипела, бурлила, бушевала, вихрилась. Все новые порывы ветра вторгались в густую массу ветвей, и лишь теперь стало видно, как много их и как они упруги. Ветви отбивались все яростней. А ствол стоял недвижим, неустрашим, непоколебим.
Вдруг ветер подул сильнее — и тут же раздался треск. От ствола отломился сук, упал на землю. На нем были лишь худосочные ветки с хилыми бледными листьями. Сук был гнилой. Среди многих корней, достающих питательные соки из земли и подающих наверх жизнетворную силу, нашелся один, который впитывал ядовитые растворы. Напоенный ими сук не выдержал напора ветра.
Здоровая сила дерева отшвырнула от себя этот больной, трухлявый побег.
И стоит, как прежде, тополь — гордый, крепкий и здоровью, с благородным достоинством — на радость и защиту людям.
— Алло, Федя… Алло-о… Слышишь? Где Фельзингер?
Леонов, как всегда спокойный, медлительный, обвел воспаленными глазами потолок кабинета, будто именно там надеялся найти заместителя предколхоза. Потом озабоченно потеребил ухо и подул в телефонную трубку.
— Федя, разыщи Фельзингера. Обязательно, понял? Скажи, пусть немедленно пришлет машину Бретгауэрам… Да, да… Саманушка их вот-вот развалится.
Леонов положил трубку, руки, однако, не отнял. Помолчал, рассеянно глядя на старика у порога. С того капало, точно с водяной крысы.
— Идите домой, Иван Иванович… Сейчас пришлют машину.
— Ах, несчастье… Какое несчастье! — запричитал старик, подергивая дрожащей рукой мокрую сивую бороденку. — Вот беда-то, а?.. Куда ж теперь нам податься со своим скарбом?
— Куда же? Пока перебирайтесь в клуб.
— Клуб… Там и так уж битком набито. Не повернуться… — Старик на мгновенье задержался у порога. — Может, к моей Лизе попроситься?..
— Воля ваша, Иван Иванович. Шофер отвезет, куда прикажете.
— Ах, несчастье… Ах, несчастье…
Четвертые сутки беспрерывно лил по-весеннему теплый дождь. Метровые снежные сугробы, наметенные у дворов за зиму, вмиг потемнели, осели и расползлись жидкой грязью. Земля, еще не успевшая оттаять, не принимала, не впитывала воду, и ручьи, глухо журчавшие и клокотавшие под снегом, сталкивались, перехлестывались и, бурля и пенясь, образовывали лужи, запруды, маленькие озерца. Полая вода, ледяная и еще прозрачная, переполнила колдобины и санные следы, залила тропинки, улицы и неумолимо подкрадывалась к дворам и домам. Жителей охватила тревога, а метеорологи не предсказывали пока никаких перемен. И хотя серьезной опасности наводнения не предвиделось, члены правления колхоза на всякий случай дежурили ночами в учреждениях. Сырдарья протекала более чем в ста километрах от колхоза, на ее пути вздымались бесчисленные дюны, и в этих местах река при всей своей буйности еще ни разу не выходила из берегов. Происшествие, как писали в отчетах, носило локальный характер.
Большинство жилых домов, а также колхозные постройки и скотные дворы были в первые годы освоения Голодной степи построены из самана, притом многие — в страшной спешке — даже без фундамента. Теперь толстенные глиняные стены жадно впитывали воду, разбухали, и уже доходили тревожные сведения о развалившихся, покосившихся стенах, обвалившихся потолках. Четыре аварийные бригады, организованные главным образом из молодежи, находились в непосредственном распоряжении правления колхоза. В ремонтной мастерской, в отделениях пожарной охраны, в амбулатории постоянно дежурили у телефона. Кроме того, для более оперативной связи Леонов отобрал из учеников восьмого класса трех вестовых.
В высоких резиновых сапогах, в заскорузлом, болотного цвета дождевике, неуклюже сутулясь, в кабинет ввалился председатель Мунтшау.
— Скверные дела у Бретгауэров, — заметил Леонов и опять приник ухом к телефонной трубке.
Вечерние сумерки медленно просачивались в помещение, размывая очертания предметов вокруг, окутывая все в тусклый, серый цвет. Мунтшау, ничего не сказав, хмуро кивнул и вышел.