Неожиданное счастье так же неожиданно и кончилось. Вскоре открылось, что Виктор оставил в Сибири жену с ребенком. Начались семейные неурядицы. Виктор, однако, оказался почитателем покоя и уюта; семейные дрязги, изнурительная молчанка были ему не по душе, и он понемногу начал избегать дом, находить радости жизни на стороне, все чаще уезжал в подозрительно продолжительные служебные командировки. Потом и вовсе исчез, оставив жену и мебель…
В густой ночной тишине дважды глухо-протяжно ударили настенные часы. Элла затаила дыхание, прислушалась, не разбудил ли перезвон часов ее дорогого гостя. Нет, Володя дышал по-прежнему ровно и глубоко. Совсем уморился, видать, бедный.
Да-а, вот так должно было быть в ее жизни. Она и Володя. Ее давняя, тайная любовь. В одном доме. Наедине. Под одной крышей. Всегда и всюду вдвоем. Вместе. Неразлучно. На всем долгом, долгом жизненном пути. Во всех стремлениях, в радости и в горести. Вот так. Вдвоем. Она и Володя…
Она старалась забыть все, что было между ней и Виктором, и предавалась в вязкой ночной тишине сладким своим мечтам.
…Она уже спит, когда Володя приходит домой. Вот он тихо, на цыпочках — чтобы не разбудить ее! — проходит в спальню. Вот он целует ее нежно, и она улыбается ему сквозь сон, замирает. Ночью она просыпается, и ей до дрожи приятно от сознания, что рядом лежит муж. Достаточно подойти к его кровати, протянуть руку, скользнуть под его одеяло и ласково прильнуть к его сильному, горячему от сна телу…
Нет, нет… Она не может даже думать об этом, у нее нет никаких прав на него. Хотя как хотелось бы найти утешение в своем отчаянии…
Элла встала и, держа стиснутые кулаки у подбородка, неслышными шагами заходила взад-вперед по комнате. Затем, казалось, целую вечность стояла за шторами, закрывавшими вход в спальню, чувствуя, как горит лицо, как гулко, тяжело колотится сердце. «Ну, что? Ну, что?..» — нетерпеливо выстукивало оно. Холодная дрожь прокатилась по телу. Она невольно покосилась на стрелки часов и опять заметалась в смятении из угла в угол.
…На рассвете, когда Фельзингер проснулся, она лежала рядом, прижавшись лицом к его груди, и тихо всхлипывала…
Вероника рванула дверь, скосила опухшие от слез глаза на Фельзингера и глухо проронила:
— Роберт Петрович… у… умер… — И тотчас повернулась, убежала куда-то.
Фельзингер машинально отодвинул от себя бумаги на столе, встал.
— Та-ак… — сказал он, еще плохо соображая, что произошло.
В колхозной конторе царила непривычная тишина. Даже секретарша, вечно что-то отстукивавшая на машинке в приемной, куда-то исчезла. Яркое апрельское солнце нарисовало на полу кабинета золотисто-желтый квадрат с темным крестом посередине. Фельзингер в недоумении смотрел на него некоторое время, потом, очнувшись, схватил телефонную трубку. Да, ошибки не было: сердце Мунтшау навсегда остановилось в шесть часов утра.
Фельзингер позвонил в районный комитет партии.
То, чего больше всего опасались, — случилось. Простуда, подхваченная той холодной, ливневой ночью, приковала председателя к постели. С воспалением легких Мунтшау доставили в районную больницу. Врачи не отходили от него, сделали все, что было в их силах, но…
Фельзингер сорвал с вешалки кепку и поспешно вышел.
У дома председателя собрались сельчане. Аблязимов, Леонов, Ли, Кудайбергенов, агроном колхоза, стояли в сторонке возле ограды и о чем-то тихо разговаривали. Фельзингер направился к ним.
— Герда будто окаменела. Сидит на кухне и молчит. — У Ли едва шевельнулись губы. Лицо его, точно выточенное из янтаря, оставалось непроницаемо неподвижным. — Женщины утешают ее. И в доме прибирают. Жуть что там творится!
Фельзингер снял с головы кепку, скомкал ее и сунул в карман куртки.
— Да-а… Печальные хлопоты… А что поделаешь? Сходите, пожалуйста, Тасбулат-ага, в столярную и закажите гроб. И еще зайдите в ремонтную мастерскую. Пусть из нержавеющей стали надгробье сделают. А ты, Кудайбергенов, возьми несколько парней и покажи им, где копать могилу. Вы, Ли, позаботьтесь о поминках.
Мужчины кивнули и молча разошлись. Фельзингер тронул за локоть понуро стоявшего Леонова.
— Съездите, Евгений Иванович, в район. Я только что говорил с Соколовым. Просят кого-нибудь прислать, чтобы обсудить все.
…На третий день, после обеда, все село собралось у дома Мунтшау. Из района приехали на трех автобусах. Мотоциклы, грузовики, личные автомашины из соседних колхозов и совхозов выстроились длинным рядом вдоль улицы.
Поплыли над селом надрывные звуки духового оркестра. Траурная процессия медленно двинулась в сторону холма на окраине села.
Недалеко от могилы машина с гробом и остроконечным стальным надгробьем, с родственниками и близкими усопшего остановилась. Наступили самые тяжкие, скорбные минуты. Люди застыли в понуром молчании. Женщины тихо всхлипывали. Герда погасшим, отсутствующим взглядом смотрела на желтое, восковое лицо мужа. Вероника, почерневшая, осунувшаяся за эти дни, крепко держала под руку Эльвиру, дочь Роберта Петровича, приехавшую на похороны.