Но что-то вдруг остановило, отрезвило меня. «Да хорошо ли, что я настолько привязываю к себе эту женщину, это искреннее, не знавшее, видно, настоящего чувства существо? Ведь моя невольная, второй раз прорывающаяся к ней ласка может разбудить в ней дремавшую страсть, с которой не будет сладу? Нет, надо остановить и ее и себя. Не имею я права на чувство Тони. То, что моя Клава не может наградить меня радостью отцовства, — не оправдание. Сколько мужей живут, неся свой крест до конца. Значит, и мне нужно запереть сердце, не дать воли чувствам».
— Тоня! — сказал я тихо. — Нам надо решить… как быть… с иконой…
Мой будничный голос не сразу дошел до ее сознания.
— Ой, да чего там решать, Иван Аркадьевич? Главное, чтоб вы скорей поправились.
— Я уже поправился.
— Да как же поправились, если вас как былинку качает. Вон и силы в руках совсем нет.
— Сила придет. Миновал кризис, теперь и сила будет копиться. А с иконой решать надо…
— А чего решать-то? Как скажете, так пусть и будет.
Тоня через силу отстранилась от меня, села на стул, прикусила губу, сдерживая готовый вырваться стон.
— Картина, Тоня, которая открылась под твоей иконой, большую ценность представляет… Ее место в музее. Больших денег она стоит… Надо тебе самой съездить в Москву. Я напишу другу, он тебе во всем поможет. Вместе с ним пойдете в то учреждение, где оценят картину, и ты получишь деньги.
Тоня безразлично опустила голову, разглаживая складки платья на коленях.
— Я же сказала, Иван Аркадьевич, никаких денег мне не надо. Боюсь я этих денег.
— Ну и не бери, раз не хочешь. Подари ее музею, там бумаги оформят — и дело с концом.
— Ой да как же я ее подарю, она ж не моя!
— Вот тебе раз! Чуклаев же с тобой расплатился, значит, твоя. Не посмотри я ее, так и валялась бы она в твоем сундуке. Так, нет?
— Ну так.
— Так чего же ты хочешь?
— Не поеду я в Москву, Иван Аркадьевич. Возьмите вы ее себе и решайте как знаете.
Я понимал, что говорит сейчас со мной не столько Тоня, сколько ее невысказанная обида, ее раздражение, ее отвергнутое чувство. Тут недалеко и до неприязни.
— Ладно, Тоня, — сказал я как можно ласковее и убедительнее. — Поступим пока так. Я напишу Акиму, пусть подержит икону у себя, а мы тем временем что-нибудь решим. Разрешит мне врач вставать, глядишь, и вместе махнем в Москву. Согласна?
Тоня улыбнулась вымученно и печально, кивнула головой.
— Согласна.
«Здравствуй, Иван! Очень ты, старина, огорчил меня письмом, что не твой „Апостол“. Хотя в душе — вот и пойми наши души! — обрадовался: подольше у меня побудет великий старик. Почему у меня? Да забрал я его у Леопольда. Забрал. Ни копейки он с меня за работу не взял, так что ты об этом не беспокойся. Попросил только сообщить непременно ему, в какой музей будет определен „Святой Петр“.
Принес я картину домой, повесил на самое видное место и стал любоваться. Только и дня не прошло, как моя хата превратилась в настоящую Мекку; паломничество ко мне началось, не успеваю двери открывать. Слухи по Москве плывут быстро: из одного музея приходили — не продам ли? Коллекционеры заглядывают тоже — пять тысяч, меньше никто не предлагает. Я уже, прости меня грешника, на всякий случай спросил эксперта: сколько же ему истинная цена? Говорит: „Поднимай выше! Пять тысяч — это как на аукционе, только первая заявка“.
Так-то брат. Только мне беспокойно — уж очень при виде „Апостола“ у многих моих гостей глаза загораются.
Один приятель так и заявил: „Напрямик говорю тебе, Аким, стащу я твое сокровище. Десять тысяч на стенку повесил и хочешь, чтобы я спал спокойно. Стащу!“
В каждой шутке — доля правды. Ты же знаешь, как за старинными иконами, картинами гоняются гости из-за рубежа. Немалые деньги в любой валюте отваливают. А где наживой пахнет, тут и уголовники появятся. Ты знаешь, я не из трусливого десятка. Но не сидеть же мне около нее ночами?
Будь здоров,
Прочитал я письмо Тоне. Молчит. Задумалась. Потом со стула поднялась и также молча пошла.
— Что же ты? — удивился я.
— Как хотите, так и делайте, Иван Аркадьевич, а мне — еще раз говорю — никаких денег за святого не надо.
«Может, она по-прежнему верит в бога? Не поэтому ли пугает ее какой-либо расчет на ценность иконы?»
— Ну, не хочешь ты за нее выгоду иметь — твое дело! Хотя деньги бы тебе, дорогуша, не помешали: и квартиру надо снимать, и Колю приодеть, и мужа лечить еще сколько придется…
Она, закусив губу, молчала.
Это укрепило мое подозрение: «Верит, верит! Зачем ей иначе было хранить ненужную икону в чемодане? Место зря занимать?.. Верит».
— Хорошо, — говорю, — тогда пиши заявление, что даришь икону музею. Согласна?
Тоня безразлично кивнула.
Я вынул из стола плотный лист мелованной бумаги, и мы начали писать заявление. Я диктую, Тоня пишет. Наконец она расписалась и, поставив число, с облегчением вздохнула:
— Вот мороки-то!
— А как же! Теперь, Тоня, тысячи ценителей искусства с благодарностью будут произносить твое имя!
— Это еще зачем? — вздрогнули ее плечи.
