А потом я плавал на Балтике, в Средиземном море, у берегов Кубы… На больших и малых кораблях. На парусной шхуне Ленинградского мореходного училища, помнится, был уже весьма старый по возрасту капитан. Когда-то он начинал юнгой, сбежав с гимназической скамьи в море. До Первой мировой войны ему случилось несколько лет быть матросом на чайном клипере у англичанина. Он много рассказывал мне о нравах английского флота. И, проведя на советских кораблях всю Великую Отечественную войну, мой капитан сохранил, однако, замашки торгового шкипера, когда гонял по реям курсантов и ругал их так, что уши вяли. Молодых людей шокировала, впрочем, не сама морская брань, а его манера обращения. Он мог сказать: «Дурак, поди сюда!» Он спрашивал меня: «Как узнать, откуда дует ветер?» И сам же отвечал: «Надо встать так, чтобы в оба уха дуло». Боцманом на паруснике был беломорец. Он мог с разбега прыгнуть матросу на плечо, а оттуда, как кошка, – на рей, чтобы спасти в шторм хлопавший парус. Он мне рассказывал, что в детстве был зуйком – так называли на поморских и на монастырских судах молоденьких юнг. «У нас поп был капитаном, а дьяк – боцманом. Поп, бывало, командовал: „Дьяк, аминь якорь“. Это означало: „Отдать якорь…“»
Архивы? Книги? Конечно, как и старинные бумаги и современные труды, как и марксистско-ленинское понимание исторических событий, – все это ложилось и ложилось слой на слой и год за годом в основу, на которой я старался рисовать картины прошлого.
В 1969 и 1972 годах я жил в Японии и написал три романа о Путятине. Был в южных морях, и итог этого – роман «Гонконг». А сейчас я пишу романы, о которых еще рано говорить. Можно только упомянуть, что это будет, точнее, должно быть воссоздание международных событий, явившихся закономерной причиной окончательного закрепления нашей страны на берегах Тихого океана, основания города и порта Владивосток.
Мангму извечно несет широкие мутные воды к Синему Северному морю.
Мангму велик… Много рек и речек отдают свои богатства старику Му-Андури[3]. Воды из царства лоча[4] прозрачные, как светлые глаза, и воды желтые, из страны косатых маньчжу, стремятся к нему же.
Мангму течет повсюду. В лесах синеют его заливные озера, обросшие тростниками и кустарниками, озера на старицах, стоячие воды в зелени плавучих лопухов и кувшинок, протоки из озер в реку, из заливов в малые озерца, тихие узкие проточки в камышах и краснотале к дальним болотам, вглубь диких лесов.
Шаманы гольдов[5] знают: где-то там, в вечнозеленом лесу, есть протока в Буни – в мир мертвых…
Но никакой шаман не знает всех рек и речек, всех озер, рукавов и проток Мангму. Одно лишь ясное полуночное небо, как медное зеркало, отражает его во всем величии. Млечный Путь – отражение Мангму, говорят гольды.
Бурные воды шумят по тайге, выворачивают с корнями деревья, обдирают с них кору на шиверах[6], громоздят завалы оголенных коряг и стволов, а в половодье подымают их и уносят к Мангму.
Мангму – как море, разлившееся по тайге, водная страна в лесу…
Мангму богат. Калуги, огромные, как лодки, выпрыгивают ранним летом из его глубин. А когда осенью Морской Старик гонит косяки красной рыбы из синей морской воды в верховья горных речек, невода тянут столько рыбы, сколько звериных следов в тайге по первой пороше.
Народы лесов сбежали с гор и столпились на берегах Мангму.
Тайга…
О-би-би…
Тик-ти-ка…
У-до-до… У-до-до, – кричат птицы.
Тяжелые ветви висят над водой. Ясени, толстые, как башни, ильмы, осины, нежные изгибы синих черемух, высокие душные травы, красные и желтые саранки на длинных стеблях, чуть позелененные ветви лиственниц, подмытые умирающие деревья, как печальные зеленые знамена, склоненные к прозрачным ручьям, колючая чащоба ягодников, болота, болота, марь… россыпи дикого, замшелого камня, бурелом, черные вывороченные корневища, вздыбившиеся выше молодого леса, мертвые остовы берез в зеленой бороде лишайников, рваные лохмотья бересты, гнилые желтые пни, муравейники, развороченные медведями, вечная зелень пихтача и синь елей, овитых диким виноградом со спелыми гроздьями, карликовые дубки на угорьях и рощи громадных столетних дубов, сереброкорый бархат с перистой листвой, паутина, сырость, белые кости зверей в огромных папоротниках, следы тигра… Скалы, ветер, дикий, пронзительный ветер, и кедры, могучие и рогатые, как жеребцы сохатых.
…Остроголовые леса и синь дальних хребтов, ушедших облаками в сиреневую даль…
…Ветер трясет мохнатые ветки кедров. Ветер гонит пенистые волны на Мангму. Ветер мечет дымки далеких стойбищ…
День солнечный. Удога неторопливо размахивает двулопастным веслом. Тонкая береста одноместной узенькой лодки легко держит на воде его тяжелое, сильное тело. Ленивые гребки больших рук гонят оморочку[7].
Жара томит.
