– Нама идит. Угости буду. Поговори-поговори буду нама.
Коняев и маньчжур пили вино и беседовали в палатке.
– Добрый парень! – хлопал Андрея по плечу богдоец. – Торгаш!
Орочон Микояна топтался у входа в палатку.
– Миколка-то мой, – вдруг сказал богдоец.
– Миколка-то? Нет, уже этот мой… – возразил Коняев.
– Уступай мне Миколку, – хмуря густые брови, строго молвил богдоец. – Тута против нама поговори нельзя.
– Эта земля наша, – вмешался в разговор торгашей Хабаров, показывая на березовый лесок на бугре. – Вот тут наша пашня была. Скоро опять поселимся.
– Тут наша!
– Чего еще скажешь? Если разбираться, так совсем земля не ваша. Тебе башку нойон ссечет, если узнает, что сюда ходишь с русскими торговать.
– Ну, так уступай Миколку, – заговорил Коняев.
– Не могу так.
– Миколка крещеный. Он ясак нашему царю платит, ездит к нам. Ваш царь дозволил им по старинке ясак отдавать на Русь. Видишь, орочоны от века более склонность к нам имеют.
Купцы долго ссорились из-за должника.
– А вот ты сказал, что тут земля ваша… – опять обратился к маньчжуру Маркешка. – А неподалеку был у нас город Албазин. И ручьям, и речкам наши названия. И орочоны все крещеные. Эй, Миколка, как этот ключ по-орочонски?
– Все равно, по-орочонски ли, по-богдойски ли, как ли, – Старый Каменка, одинаково!
– Видал! Издревле прозванье! Понял?
– Нама нету понимай.
– Ну, фамилия ключу русская. Значит, и ключ наш!
– Ты, Миколка, купцам не поддавайся! – сказал Карп. – Живи себе хозяином. С ними, тварями, только свяжись.
– Кому из них платить? – спрашивал орочон.
– Никому не плати, – полушутя сказал Карп. – А с нами пойдешь в тайгу проводничать – вот и будешь с Коняевым в расчете.
– Э-э! Я так не согласен! – закричал Коняев.
– Это мало важности, что ты не согласен, – ответил Карп. – Даром ты с нами потащился? Знаю я тебя, от тебя хлопоты одни.
Охотники накинулись на Коняева. Он уступил неохотно, тая мысль, что все равно со временем долг сдерет.
– Мы собрались на Нюман охотиться, – сказал Михайла орочону, – можешь провести?
– Конечно могу! Оленей надо… Улус-модонский караул обойти, а там Айгун – и всё. Дальше дорога открыта.
– Миколка, ты русский? – спросил великан Карп.
– Конечно русский! – с обидой, что в этом еще смеют сомневаться, отвечал орочон.
Он расстегнул ворот и показал нательный крестик:
– Крест таскаем! Один род с русским.
Встретился знакомый китаец с улус-модонского караула.
– Здоро́во, Чжаи, – сказал ему мужик.
– Здоро́во, Карпушка!
– Табак ю?
– Ю! Ю!
– У вас хорошая листовуха. Ну-ка!
– Давай покури, покури…
Китаец и мужик задымили.
– Как нынче мимо вашего караула пройти? – подсел к ним Маркешка.
– Смотри, когда поедешь. Нынче наша начальник сам рекой ходит. Сам дань берет. Тебя встретит – в тюрьма тащит. Наша маленько помогает тебе, – говорил китаец, – тогда ничего!
Маленьким, сухощавым орочонам синеглазый великан Карп был в диковину. С любопытством обступили они Бердышова, осматривали его одежду, лицо, огромные руки.
– Настоящий лоча! – говорили они.
Орочоны толпами шли к Карпу, обнимали и целовали его в щеки, приглашали к себе на «говорку».
Коняев, торгуясь, кричал, хлопал об полы, тянул богдоев к себе. А Карп, окруженный орочонами, целыми днями беседовал тихо и мирно про охоту, оружие, про меха, оленей и собак.
– Ты что им проповедуешь? – спрашивал Маркешка. – Колдуешь, что ли? Пошто к тебе льнут?
– Отцу от них отбоя нет, – смеялся Михайла.
– Если бы так ко мне липли, я всю бы ярмарку обобрал, – замечал Коняев. – А ты смирённый. Не умеешь! Эх!
– Я гляжу, уж тут до того доторговались, – тонко пропищал Маркешка, – что не купцы у охотников, а охотники у купцов соболей скупают, а то им ясака платить нечем. Дотрясли их. У вас, у купцов, что у шилкинских, что у маньчжурских, одинаково – побрякушки, барахло. А я привезу орочону ружье, ножик ли… ему на всю жизнь.
– Ах ты, чубук от старой трубки! – усмехнулся в рыжеватые усы широколицый Михайла. Усы у него редкие, короткие и только по углам пущены, как у маньчжура. Михайла время от времени покусывает их. – А про кринолины забыл?
Маркешка зло глянул на шутника.
– У нас, в Нерчинске, у инженеров барыни богатые, – говорил Михайла дяде Кузьме, а сам косился на Маркешку. – А забайкальские бабы у них перехватили. Мода прозывается, не юбка, а соборный колокол. Маркешка всю бы жизнь звонарил… Ну не лезь… – отмахнулся мужик, видя, что Маркешка хочет схватить его за усы.
– В последний раз на Амур схожу… – говорил Маркешка. – Доберусь до Зеи, пособолюю – и обратно… Нынче мне должна быть удача…
Хабаров много раз зарекался ходить в тайгу на всю зиму. Но, как страстный охотник, он не сдерживал зарока.
Наутро пришел орочон с оленями. Охотники укладывались в палатке, около маленькой железной печки. Шум, звон оленьих боталов[52], лай собак, многоголосый говор толпы доносились снаружи.
Миколка завертывал ноги пучками сухой травы и натягивал на них новые, сухие улы.
