Кварк протянул руку, привлек к себе. В темноте не видел ее лица, только ощущение родного, бесконечно дорогого пришло разом, наполнило, счастьем. Данута легла, положив голову ему на грудь и обхватив шею руками. Он уловил в темноте, что она улыбнулась, пощекотала его ресницами.
— Трудно тебе с хозяйством? — спросил он.
— Ничо, — ответила она неопределенно. — Пока сын допомагал, легче было… Да я управляюсь. Багато ли мне надобно?
«Сын уже взрослый, — понял он. — Гм, думал, она помоложе…»
Спросил, не сдержавшись:
— А что же сын перестал помогать? Уехал?
— Погиб, — ответила она просто. — На лесосплаве. Пока молодой был, все получалось, потом оступаться почал… Попал меж бревен.
— Не понимаю, — вырвалось у Кларка. — Постарел? А сколько ж тебе?
Дыхание ее стало скованным. Он легонько тряхнул ее, она нехотя разлепила губы:
— Ты пришлый, не зразумеешь.
Кварк попробовал с другого конца:
— А еще дети у тебя были?
— Были, — ответила она неохотно. — Одни мальчики. А так бы девочку хотелось! Вон как у Гиды…
Она почти прошептала это. Кварк ощутил, что Данута по характеру на ложь не способна, пусть даже во спасение.
— А как же другие твои дети?
— Кто где… — Ее рука ушла с его шеи. Она чуть отстранилась. — Кто умер, кто погиб… Вон сколько воен было! Мужские забавы те войны…
— Войны? Какие… войны?
— Да все, будь они неладны. С ерманцами, хранцузами, турками, куманами…
Она полежала мгновение, затем встала быстро. В темноте шелестнули шаги, негромко хлопнула дверь. Кварк лежал как пораженный громом. Нелепо! Войны с куманами… когда это было? Князь Игорь едва ли не последний с ними воевал. Потом они ушли на территорию нынешней Венгрии… Невероятно, но теперь нелепая мысль, что пришла в голову, разом объясняла и вкрапления языка священных Вед, и праславянизмы, и орнамент, характерный для племени ариев, и языческие имена…
Но как же это могло? Травы, намного более мощные, чем женьшень? Эндемичные условия существования? Мутации? Тогда поблизости радиоактивные руды… Нет, это заговорил геолог. Они ведь из Приднепровья, центра мировой цивилизации древности, там подобных руд нет…
Возбужденно крутился в постели до утра. Голова горела, сердце стучало, как молот по наковальне ребер. Под утро забылся коротким неспокойным сном, а когда открыл глаза — солнце уже заполнило комнату, нагрело на нем одеяло.
Выйдя на крыльцо, увидел Дануту. Она шла к дому с ведром молока, изогнулась красиво, как лоза, придерживала левой рукой подол платья.
Он молчал, сраженный. Ночью уже воображал невесть что, а она переполнена обильной красотой, молодостью, здоровьем, только глаза тревожные, да тени под ними.
— Я спешил тебе помочь, — сказал он хрипло, — а ты вот уже…
Она перевела дыхание, поднялась на крыльцо. Зубы у нее были один к одному: ровные, снежно-белые, красиво посаженные.
— У нас зранку встают. Пойдем снидаты, уже готово.
За столом он натужно шутил, держался весело, старательно отводил глаза, а Данута помалкивала, только подкладывала ему на тарелку ломти ржаного хлеба и пластинки сала.
Он вытерпел до полудня, потом не удержался, обнял за плечи и взмолился:
— Дана, а как же другие? Тоже как ты или…
— Женщины — да, — ответила она просто, — а можи — нет. У них и так не всякий доживает до старости, а то и до мужалости. То с ведмедем или тигром не совладает, то под лед попадет или в буран дерево придавит… Жизнь в тайге чижолая. Грят: жить в лесу — видеть смерть на носу. Но можи даже гордятся, что не умирают в постели, как мы, женщины…
— Да-да, — согласился он торопливо, — да! Дорога мужчин, понятно… Потому их и рождается больше, чтобы как-то компенсировать убыль. Ведь потомство оставляет не каждый. Данута, я свинья, лезу с расспросами, но… Пусть не все, дай хоть краешек вашей тайны пощупать? Расскажи.
Она села на постели, поджала ноги. Взгляд ее стал отрешенным.
— Что рассказывать… Просто жили… Можи лесовали, а мы по укрытиям, потом по городищам… До-о-ол-го так жили. Потом стали держать скот дома, так надежнее. Можи часто воевали. Из-за чего? Да из-за всего. Из-за скота, пастбищ, жинок, верховенства… Когда мы перемагали, то брали их земли, если они — то мы утекали на плохие… В пустелях были, у моря, в лесах. Дуже багато скитались з усем народом, пока Яросвет не повернул все племя на прародину, где жили остальные наши… Потом мы йменовались антами, неврами, жили в лесах. Лесовали, скот держали, рыбу ловили. Как и сейчас. Памьятаю греков, что наши капища рушили да под защитой княжей дружины на тех местах церкви рубили. С той поры народ молится нашим древним богам уже под чужими именами, но к этому не привыкать — сколько раз так было! Еще при Таргитае, помню… Татарва потом, тевтоны… Князья хотели нас у рабов перетворить, так мы услед за Ермаком Тимофеевичем на вольные земли. Они ж не совсем вольные, так мы еще дальше, пока сюда не забрели… Вот и уся наша жизнь.
«Действительно вся, — подумал он потрясенно. — Историю десяти тысячелетий вложила в десять минут!»
— Скажи, — он выхватил вопрос из миллиона, — была на Руси докириллица?
— А что это?
— Письменность такая… До Кирилла и Мефодия!
