Лицо Романа вдруг расплылось, и все в зале расплылось, а взамен полыхнуло мягким солнцем, что приняло облик белокаменного терема, милого балюстрадами, лепными василисками и полканами, луковицами башенок, изогнутыми сводами, кружальными арками… Он сверкал как драгоценная игрушка, вырезанная из белейшего мрамора. То был все тот же дворец, усадьба — как ни назови, а ко всему на высокой балюстраде мелькнуло длинное серебристое платье…
Он сказал с решимостью:
— Я готов.
Роман смотрел остро, лицо закаменело.
— Не передумаешь? Наш мир, признаю — не мед, но получше той жути, что была раньше! А мы солдаты своего мира. Работяги.
— Я готов, — повторил Всеволод нетерпеливо. Его вдруг охватил страх, что, пока медлит, женщина в серебристом платье уедет, исчезнет, ее увезут под венец…
— Ты идеализируешь прошлое, — сказал Роман нервно. — Поэтизируешь! Там было хуже. Гораздо хуже, чем тебе кажется.
— Во всем ли? — спросил Всеволод саркастически. Странно, чем больше терял уверенность этот не знающий сомнений технарь, тем больше обретал ее он сам.
— Не во всем, — сказал Роман убеждающе. Лицо его побелело, лоб заблестел, даже на верхней губе повисли капли пота. — Наш мир неустроенный, жестокий, но даже и такой он лучше любой из старых эпох!
— Скажи еще, что он — наш.
— Погоди, — выкрикнул Роман. — Разве не видишь, что мы строим? Многое не упорядочено, но это сейчас. Будет лучше. В двухтысячном ли, как почему-то надеются многие, или, скорее всего, намного позже, но светлый мир наступит! Но на него нужно работать, вкалывать! А ты… Эх! Но даже и такой наш мир в тысячи раз лучше любого из старых!
— Не теряй времени, — бросил Всеволод зло.
Он перешагнул оградку, пружинисто вспрыгнул на металл. Многотонная глыба просела под ним — так показалось, приняла согласно, словно застоявшийся конь, наконец-то почуявший хозяина.
Роман медлил, взопревший, потерявший лоск. Дышал тяжело, будто долго догонял автобус, руки его дергались, пальцы дрожали.
— Ну же! — выкрикнул Всеволод отчаянно. — Ты же понимаешь…
Он не знал, что собирался сказать, но, странное дело, это развернуло Романа к пульту, бросило его руки на клавиши, тумблеры, разноцветье верньеров.
Всеволод ощутил дрожь в железе, будто стальная махина заробела перед прорывом пространства — времени, и этот страх металла придал силы ему, жидкому телом, но несокрушимому страстями, и потому чудовищная энергия, что уже раздирала материю вокруг его тела, завертывала пространство в узел, привиделась выплеснутой из собственной груди.
Затем коротко и страшно воздух рвануло ядовитоплазменным светом.
⠀⠀
Ласковые великаньи пальцы приняли его, качнули мягко, и он, ошалелый от наплыва пряного запаха медовых трав, теплого, как парное молоко, воздуха, стоял по колено в душистой траве, где невидимые крохотные музыканты стрекотали, пиликали трогательные песенки, и всхлипывал, дрожал в счастливой истерике, унимал часто бухающее сердце, что норовило разворотить ребра и сигануть в добрый ласковый мир, в существование которого иной раз — надо признаться! — не верилось.
⠀⠀
⠀⠀
Усадьба, дворец, терем ли? Это белокаменное великолепие возвышалось прямо перед ним в двух-трех десятках шагов! Сердце чуть не взорвалось, обезумев: усадьба как две капли воды та, что видел в телепередаче! А с боков полукругом охватывают двор срубленные из толстых бревен сараи, конюшни, амбары. На дворе под самой балюстрадой зарылась четырьмя крепкими ножками в землю широкая скамья, вся красно-коричневая — из драгоценного красного дуба, по-видимому.
Еще он успел обнаружить, что одет в длинную рубаху из грубого полотна, а ноги вообще босые, исколотые и перемазанные жирной черной землей, но тут вдруг в спину садануло как тараном, хрястнули позвонки.
Задыхаясь от боли, он сделал несколько быстрых шагов, поскользнулся в навозной жиже, упал навзничь, распугав огромных зеленых мух, что со злобным гудением тут же шлепались на него, раскрепощенно оставляя слизь.
— Вставай!
Кто-то, сладострастно хакая, ударил носком сапога по ребрам. Всеволод покатился по жиже, ляпнувшись сперва ладонями, потом и лицом. Оскальзываясь, задыхаясь, полуослепший от страха, он вскочил, затравленно оглянулся.
Два мужика звероватого вида, в грязных кушаках, обутые в ветхие лапти, оба с широченными топорами на длинных прямых рукоятях, шли прямо на него. Один уже выставил топор рукоятью вперед, намереваясь снова садануть Всеволода.
Всеволод шарахнулся, разбрызгивая навозную жижу, с размаха налетел на широкую дубовую скамью, с хрустом саданулся коленями.
Руки заскользили по толстым доскам… Кровь, а не красное дерево! В трещинах, закупоренных коричневыми гниющими сгустками, сонно копошились белесые черви, над скамьей потревоженно гудели раскормленные тяжелые слепни, а сама скамья тускло блестела от слизи, отполированная, вся в оспинах засохшей крови.
