Дальгрен полностью

Суть, твердил он про себя, сам себя же на этом ловя, должна быть в другом. Повторяя это в шестнадцатый или семнадцатый раз, он сидел на каменном парапете и глядел на стол с бутылками, так и не взяв бокала.

– Привет! – А затем ее лицо (и по зеленым всполохам посыпались горсти алого) переменилось. – Что с тобой произошло?

Его руки обхватили ее бедра – на одном лужа синего, на другом зеленого.

– У меня кровь?

Он дотянулся до ее ягодиц, а в мыслях: какая она теплая; лицом прижался к ее теплому животу. Она запустила пальцы ему в волосы. Пред его морганием черные чешуйки порскнули серебром, и алым, и зеленью.

– Нет. Но ты как будто врезался в стену и ждешь, когда она отойдет с дороги.

Шкет издал звук – хотел начать с него следующую фразу, но снова получилось кряхтение. Его он отбросил и начал заново, чуть повыше тоном:

– Я просто… разговаривал с Фрэнком. Про мои… стихи.

Она высвободилась и запрыгнула рядом на парапет, плечом к плечу, ногой к ноге, докучливо мерцала в уголке глаза, пока Шкет разглядывал свои искалеченные большие пальцы, стиснутые на мозолистой барабанной коже сжатых кулаков. Ланья спросила:

– И что он сказал?

– Ему не очень-то понравилось.

Она подождала.

– Он сказал, тут все считают меня говорящей собакой. Все считают, что я тупой псих, что я на десять лет моложе и что все изумились бы не меньше, умей я написать свое имя – если б оно у меня было…

– Шкет… – что прозвучало гораздо тише его голоса. Она ладонью накрыла его руки. Он выставил большой палец. Она обхватила палец кулаком. – Это пиздец как жестоко.

– Или пиздец как правдиво.

– И вовсе нет! – По голосу он расслышал, что она хмурится. – Фрэнк? Который якобы публиковал стихи в Калифорнии?

Имея в виду: «А кто же еще?» – он ответил:

– Ну?

Она сказала:

– Шкет, да он завидует!

– Чего? Чему, – и вышло утверждение, не вопрос.

– Вы оба поэты. Оба выпустили по книжке. Посмотри, как все с тобой носятся. Когда вышла его книжка, вряд ли с ним так носились.

– Это слишком просто. И вдобавок мне все равно, почему он так сказал, я хочу знать, правда ли это… да ёпта! Калкинз их даже не читал, когда решил издать. Может, прочел потом, когда книжка вышла, ему стало стыдно, и поэтому он сегодня не появился.

– Да нет! Что за глупости…

– И помнишь, как Новик юлил, когда я спрашивал, насколько они…

– Они ему понравились…

– Да ешкин кот! Ему понравился я! Он как раз и объяснял, что не умеет различать.

– А с чего ты взял, будто Фрэнк умеет? Он на тебя дуется, он дуется, что все на тебе зациклились; а потом он читает стихи. Мистеру Новику хотя бы хватило честности признать, что разделять он не умеет. И мне, блин, они нравятся.

– Ты пристрастна.

– А Фрэнк нет? Слушай, они не… – И она отпустила его палец.

Он поднял взгляд.

Она стискивала кулаки на приливном водовороте коленей.

– Мы не с той стороны подходим. – Ее нижняя губа пошевелилась над зубами, подстроила рот под новый тон. – Он прав. Ну, во многом.

В горле зародилась простая боль. Один раз сглотнув, Шкет скинул ее на дно желудка.

– Твои стихи ему не нравятся, и он, вероятно, искренен. Искренне признается, что ему не нравится. Тельме нравится, и она, вероятно, тоже искренна.

– Я все вспоминал ее имя. Как-то сложно было.

– Вот и его имя стоило бы забыть. Оба искренни, но это не значит, что правы. Это значит, что оба полагают себя правыми.

– Да, – сказал он. – Ну да. Конечно. Фрэнк про стихи так и сказал.

– Неприятно.

– Он прав про людей – про то, что все думают.

– Не все, – возразила она. – Я подозреваю, и половины таких не наберется. Тебе небезразлично, что думают люди?

– Мне… – Пауза. – Небезразличны люди. Вот эти люди. И если они думают так, выходит, это мне тоже небезразлично. И лучше б они не думали, как он говорит.

Она согласно хмыкнула.

– Может, зря мы пришли, – сказал он.

– Хочешь уйти?

– Нет. Хочу остаться и посмотреть, что будет. – Шкет разжал ладони на коленях. – Но может, больше так делать не стоит. А посреди всего я, пожалуй, уходить не хочу. Тут слишком много нового. – Он спрыгнул с парапета и развернулся к бару.

Денни сказал:

– А что?..

Шкет его обнял; руки Денни сначала оттолкнули его, затем вдруг крепко обхватили за спину. Шкет сунулся лицом в сухую горячую шею и подумал: у меня лицо, наверно, холодное. Он обнимал горячие плечи и думал: мои руки…

Денни разок шевельнулся, застыл, шевельнулся опять; наполовину уронил руки, поджидая момента отстраниться.

Шкет поднял голову.

Двое проходивших мимо отвели взгляд.

Шкет попятился.

Денни спросил:

– Все хорошо у тебя? – а затем глянул на Ланью.

Она ответила движением бровей.

– Нормально, – сказал Шкет, про себя отметив, что, быть может, ей противоречит.

Она спросила:

– Точно?

Шкет положил ладонь на ее блестящую коленку:

– Нормально. Кто-то сказал плохое про мои стихи. Правду или нет – другой вопрос, но я в ярости.

Ланья вздохнула:

– Видимо, вот поэтому я и рада, что не Художница.

– Вот зачем ты все время так? – Шкет отстранился. – В доме сейчас целая толпа народу слушает «Преломление»! И им нравится!