Дальгрен полностью

– Все, люди, ну хватит. Вы слышали Шкета. Расходимся! Идите отсюда! Вперед!

Кто-то спросил:

– А что было-то?

Кто-то еще:

– А что он сделал?

– Я не видел. Ты видел, что было? Все нормально уже?

– Не, я только пришел. По-моему, все нормально?..

– Эй, Шкет?

Билл.

– Когда выдастся минутка, я бы… – но кто-то заступил ему дорогу.

Вот и славно.

Шкет держал Доллара за одно плечо. Флинт за другое. Шкет пальцем буравил Доллару подмышку.

– Я же сказал: если что не так, приходи ко мне.

– Так я ж не успел, – ответил Доллар. – Я им так и говорил, я им говорил: тронете меня – я к Шкету пойду. Как ты велел. – Он через грязное плечо оглянулся на Флинта: – Ты был? Слышал, как я им сказал?

Флинт потряс головой – в основном от досады.

– Но я не успел, да? Эти цветные на меня как навалились.

Перегнувшись через перила, Фрэнк сверху окликнул:

– Эй, Шкет, все хоро?..

Флинт задрал голову. Шкет не стал.

– Чё-то вот я думаю, – под мостом голос Доллара оброс эхом, – ну, знаешь? – что я им особо не нравлюсь. Бывает, наверно, что кому-то кто-то не нравится.

– Я вот к тебе особой любви не питаю, – заметил Шкет.

– Жалко просто, – Доллар повесил голову и заговорил себе в грудь, – что мне никто не скажет, чё делать-то.

– Трудно тебе, а? – сказал Флинт, даже не глянув на Шкета.

– Ой, братуха! – сказал Доллар. – Ой, братуха, я прям иногда не знаю даже. Я вечно, сука, полубольной какой-то. Жрать толком не могу. Живот болит. Пить ничего не могу, одно вино, а то блюю. Не напиваюсь, а блюю только. Одно вино могу. Половина этих, сука, ниггеров, – он покосился на Флинта, – то есть цветных, – затем на Шкета. – Ну, это они так выражаются, то есть…

– Договори уже, – сказал Флинт.

– …половина этих, сука, цветных – они ж пьяные. Небось, потому на меня и навалились. Они б не стали по трезвянке-то. Они славные ребята, и девки даже тоже. Я ж пошутил… я не пьяный был. Ничего не пил, вино только, я ж не хотел у тебя на празднике блевануть. Хоть бы мне кто сказал, чё делать-то.

Они выступили из-под моста.

Тропа изгибалась в скалах бумерангом.

– Понимаете, да? Если б мне кто сказал…

– Может, не трогать людей, раз они могут тебя отмудохать? – предложил Флинт.

– Так а я о чем? – ответил Доллар. – Все говорят, чего не делать. Не лезь сюда. Уйди оттуда. Этого не тронь. Вот если б кто сказал, что делать, я б из кожи нахуй лез.

– Сейчас-то конечно, – ответил Флинт. – Когда тебя напугали до усрачки.

– Не, правда, – сказал Доллар. – Честно.

– Пойдем-ка со мной, – сказал Флинт. – Хорошо?

Наверху, у края черных перил, под деревцами поджидали Саламандр, Харкотт и девушка в бордовых «ливайсах».

Доллар похлопал глазами Шкету и пальцем отер шелушащийся уголок рта. Смотрел он грустно и испуганно.

– Мы тебя не тронем, – сказал Флинт. – Мы свое уже тоже получили. Мы только последим, чтоб ты на Шкетовом празднике больше не вляпывался.

Шкет в сомнениях отпустил Долларово плечо.

– Хоть бы кто мне сказал, что надо делать.

– Иди к ним, – сказал Шкет.

Флинт и Доллар полезли по склону среди кустов и древесных побегов.

Шкет отвернулся, не успел Доллар долезть до верха.

А вот хоть бы из всех этих людей, ради меня тут собравшихся, один кто-нибудь подошел, постучал меня по плечу и спросил, все ли хорошо у меня, нормально ли мне, сказал бы, пошли выпьем, после такого тебе выпить – самое оно. И я не хочу бродить тут таким, сука, жалобным, искать, кто снизойдет. Вот пусть само случится. Порой зрение так давит на сетчатку или звук на барабанную перепонку, что сил никаких нет. Где я потерял себя, где начал рыть эту колею? Гуляешь тут в садах – и нервную поверхность разума, отмечающую ход времени, одной ходьбой натирает до воспаления.

Я написал?..

И эта мысль – все равно что снова впериться в плиточный узор, по которому он бродит часами.

Я?..

Наивысочайший момент, что я помню (размышлял Шкет), – когда я голым сидел под деревом, с тетрадкой и ручкой, записывал слово, потом еще, потом еще и слушал, как они сплетаются, а небо светлело, выползая из ночи. О, умоляю, что угодно потерять – только не это…

– Эй, Шкет!

– Чего?

Но Потрошитель окликнул его на ходу, помахал и уже удалялся.

Шкет неуверенно кивнул в ответ. Затем нахмурился. И ни за какие пироги не вспомнил бы, о чем сейчас думал. Лишь одно слово в голове… артишоки.

Паук одиноко сидел на земле в «Октябре», наполовину во мраке, у прожектора, и мятым газетным комом промокал живот. Газета снова и снова кроваво хлопала перед ослепительным стеклом.

– Ты как? – спросил Шкет.

– Чё? А, нормалек. – Паук поплотнее смял газету. – Царапина. Крови не очень много.

– Прости, пожалуйста, – сказал Шкет. – Ты как себя чувствуешь? Я тебя не заметил.

Паук кивнул:

– Я так и понял. – Еще помял газету. – Я, блядь, красавец писаный, – он подтянул пятки под себя и встал, – но это просто царапина. – Он отогнул полу жилета и протерся газетой, прижал ее к животу. – С одного конца только сильно кровило.

Шкет заглянул снизу в опущенное лицо черного юнца:

– Сейчас точно нормально?

– Да вроде. Сейчас-то. Но, слышь, напугал ты меня до усрачки. Я думал, все кишки на траву повыпадут.