Дальгрен полностью

…и, хохоча, потащил по коридору, периодически жестко вкручивая костяшки Тарзану в темя.

– Эй, перестань… ну кончай; больно же… ниггер! Кончай, сука!.. эй, ты что… хватит!..

Б-г отпустил его в гостиной.

– …ты что творишь, блядь? – Тарзан запустил руки в желтые волосы.

– Да проверял, правда у тебя башка бетонная или ты придуриваешься, мудозвон! Кофе у нас есть?

Тарзан уронил одну руку, другой потер сильнее.

– Ага, по-моему… по-моему, есть. Кто-то час назад ведро сварил. – Смотрел он по-прежнему растерянно.

Накалка и Сеньора Испанья пошли дальше по коридору. Доллар сказал им в спины:

– Он не имеет права так с вами разговаривать.

– Он имеет право разговаривать как хочет, – отозвалась Накалка. – Но потом пускай послушает.

– Ну так а я о чем? – сказал Доллар; я редко с ним соглашаюсь, и это исключение стоит записать, чтобы

с этой идеей, как с кистой на копчике уже (это сколько уже?), и сегодня (на известном отрезке сегодня), когда шагал по серой (серость, серость, которую я устал замечать и отмечать; я изнурен этой серостью; вот что такое для меня эта серость) улице, такое вот воспоминание: я прохожу мимо стола, где кто-то оставил прозрачный пластиковый стаканчик, и в нем на три четверти белого вина (в дальнем чулане Ворон нашел этих стаканчиков целую пирамиду, обмотанную полимерной пленкой), а позади открытое окно; сияние вдруг преломилось на стыке пластика и вина, как на бензиновой пленке, и стаканчик затопило цветом. Если двигаться туда-сюда больше, чем на три дюйма, он превращался просто в сальный пластик, наполненный жидкостью цвета мочи. Я думал, призматический эффект исчезнет, едва я уйду. Но еще час, проходя через кухню, я всякий раз легко находил место, откуда его по-прежнему было видно.

И вот так же идея оставалась в голове, и я всякий раз натыкался на нее, просто проходя мимо.

Я думал, имеет смысл попробовать на Темпл-авеню, но по вывескам такой улицы не обнаружил. Так что свернул на другую, тоже широкую и чистую, где ворота, и двери, и витрины до того целые, что о нашей катастрофе повествовало только оловянное небо. Видел, как на перекрестке переходила дорогу тетка в черном пальто и голубом шарфе; но она свернула в переулок; я заглянул, а она уже ныряет в подъезд. Я шагал, взволнованный и пустой, и знал свои формы – как движется тело, как подпрыгивает голова на шее, как прихрамывает односапожная походка – изнутри. Из дыма ко мне выходили фонарные столбы, и подъезды, и пожарные гидранты…

Он обгонял меня где-то на квартал, но с минуту я сомневался, есть ли там кто в дыму. И прибавил шагу.

Волосы короткие и черные, коричневое вельветовое пальто с шерстяным воротником; было холоднее обычного, но безветренно, поэтому я так и ходил в жилете. Руки он держал в карманах. На пальто по бокам болтались концы пояса.

Я только на этот пояс и смотрел.

Уже нагоняя, оцарапал ногу обломком какого-то ящика или мусором на тротуаре – так и не оглянулся посмотреть, что это было. Но аж испугался. Интересно, как бы я поступил, если б не это: может, то есть, отмахиваясь от внезапного жжения поперек икры, я отмахнулся и от тех пределов мозга, что велели бы мне обогнать этого человека побыстрее, раздумывая о том, как близко я подошел. (Совершенно ли контролирует нас топология Города?)

Когда я сократил дистанцию вдвое, он обернулся. Но не остановился. Думал, видимо, что я пройду мимо.

Я схватил его за плечо, развернул и прижал к решетке ограды.

– Эй!.. – сказал он. – Тебе чего надо?

Я приставил орхидею прямо ему к горлу. Он вздрогнул и как будто удивился.

– Выворачивай карманы, – велел я.

Он перевел дух:

– Валяй сам. – Он носил очки.

Он задрал руки, а я порылся в карманах его брюк. Добыл три долларовые купюры. (Кажется, острием орхидеи нечаянно порезал ему шею, и он опять поморщился.)

– Повернись, я задние карманы проверю.

Он повернулся, и я шарил под фалдами пальто, пока не догадался, что у него на брюках нет задних карманов. Тут я подумал, что сейчас ему врежу или порежу его; но не стал.

Я отступил, а он повернулся и посмотрел на меня. Плотно сжал губы. Отступая, я заметил, что боковые карманы у него гораздо глубже, чем мне казалось: под черной джинсой я разглядел очертания кружочков мелочи.

Он глянул влево, мимо поднятой руки.

Через дорогу, глядя на нас, шел какой-то мужик. Но я посмотрел, и мужик отвел глаза.

Этот человек неприязненно фыркнул, уронил руки и шагнул прочь.

Я махнул орхидеей и сказал:

– Эй!

Он оглянулся.

– Ждешь здесь десять минут, потом уходишь, – сказал я и снова попятился. – Позовешь кого или пойдешь за мной – почикаю! – Я развернулся и кинулся по улице; разок глянул через плечо.

Он уходил.