– Ну, короче, тогда вы меня понимаете. Америка… Америка такая огромная. А Беллона – один из полудюжины крупнейших городов Америки. То есть один из крупнейших в мире. – Он нахмурился – главным образом Собору. – Но вы тут все, вместе с Калкинзом, просто не представляете себе, до чего это огромно и насколько здешние люди поэтому уникальны.
– Вы в него разглядите что-нибудь? – спросил я. – Даже когда в облаках просвет, он обычно ненадолго.
Кэмп согласно замычал.
– Информации… много не надо – помните, я вам на празднике рассказывал? Замаскируй почти всё – и даже крохи сообщат массу данных. – Он снова посмотрел в небо. Морщины у глаз удлинились. Губы раздвинулись и истончились.
– Эй, в Европе-то мы
– Ёпта, я это по телевизору видела, – сказала Сеньора Испанья. – В прямом эфире. А Европу не видела по телевизору никогда. Только в кино.
Кэмп усмехнулся:
– Я провел на Земле тридцать восемь лет. – Он уставился в землю. – А на Луне – шесть с половиной часов. И вернулся оттуда, ну… уже сколько-то лет назад. Но эти мои шесть с половиной часов – единственное, что теперь всех во мне интересует.
– И как там было? – спросил Тарзан, будто вопрос логично вытекал из реплики Кэмпа.
– Знаете что? – Кэмп обошел телескоп. – Это как приехать в Беллону.
– То есть? – Собор обеими руками оперся на ступень и подался вперед, присматриваясь – из враждебности Кэмп так сказал, или это просто новая мысль, или то и другое.
– Прилетев на Луну, мы много чего знали о том, где оказались; и в то же время не знали почти ничего. И здесь ровно так же. Прошло шесть с половиной часов, – задумчиво сказал Кэмп, щуря глаза в дыму, – и настала пора улетать. А если сегодня вечером я не вычислю, где мы, наверно, мне настанет пора уезжать и отсюда.
Сеньора Испанья посмотрела в небо, затем на меня:
– И куда вы? – затем опять в небо.
– Туда, где будет ясно, где я.
Небо от края до края сплавилось воедино.
– Желаю удачи, – сказал Собор.
– Тогда это, выходит, прощание, – сказал я.
Собор поднялся со ступеней.
Кэмп носком ботинка подвинул одну ногу треноги.
– Не исключено. – Металлический кончик заскрежетал ужас как громко.
– Покеда, – сказал Собор.
Мы пошли вниз по холму.
Ангел поинтересовался, что Кэмп говорил на празднике про информацию. Я постарался воспроизвести. Ангела это завело, и он разразился эдаким дифирамбом про то, как все, пока мы идем сквозь подлесок, по камням и через кусты, говорит ему о парке; развлеклись от души.
Речь всегда превосходит поэзию, как печать никогда не дотягивает до речи. Слово запускает образы в полет по извилинам, и из этих ауспиций мы вызываем к жизни и масштаб, и намерение. Я не поэт, ибо мне нечем придать жизни сносности, разве что уделить ей внимание. И я не знаю, хватит ли моего, раненого. Возможно, люди слышат, как часы говорят «тик-так». Но я точно знаю, что часы моего детства говорили «тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…». Отчего я вспоминаю об этом в городе без времени? Поразительно, что находят у себя на теле волосатые мужчины.
Обильно болтая друг с другом, вышли из-под деревьев, как раз когда кто-то сунул полено в очаг. В вышину серого предвечерья полетели искры; дымный столб истончился.
– Эй! – сказал Джон и пошел к нам между, сквозь и вокруг других, которые сидели и стояли. – Как делишки, ребят? Как жизнь?
Я смотрел на дым.
Как он истончается.
Двое (розовые майки; длинные соломенные волосы) выволокли спальники из-под пикниковой скамьи.
Обогнав Джона, Вудард, желтый, как листик, и ворсистый, как… ну, как Вудард, подбежал, застыл и захлопал глазами на меня (на нас?). По-моему, сначала решил, что нас знает, а потом усомнился.
Я уже хотел было поздороваться, но Джон его догнал, взъерошил ему волосы и сказал:
– Шкет, давненько не виделись.
Руки у него по-прежнему были чистые, а вот в клетчатом жилете он с нашей последней встречи, похоже, пожил.
– Нормально? – спросил я.
Джон выдал вялую улыбку:
– Ну, по возможности.
Что-то было не так; словно я не узнавал того, что видел, хотя должен был, – или узнавал, хотя видел впервые.
– Шкет! – а это Милли.
Они затараторили, не дав мне шанса представить остальных, – это тупизм, думал я, но Милли с Джоном вечно так. Милли, самая разговорчивая, перешагнула спальник, в котором какой-то пожилой мужик сел и принялся протирать очки полой рабочей рубахи «Суит-Орр».
Потом я решил, что пошли они нахуй, пускай знают, кто есть кто, и сказал так громко, что они умолкли:
