Входная дверь внезапно распахнулась и на пороге показалась женская фигура в платке, замотанном так, что открытыми оставались только глаза.
- Вот он где, мой Васечка... Дай мне его сюда, Пимеша... Он сегодня мой... Пойдем, Васечка!.. От людей подальше... Сердце подсказало...
Женщина скинула с головы платок и Красноморов узнал свою троюродную кузину Мику Золотову, но остался сидеть, пригвожденный пименовской медовухой.
- Ты что ему поставил? - строго спросила Микеша Пимена.
- Сама знаешь, что. Наше, мужицкое... Поддержать надо парня. Ведь всем миром навалились...
- Да не то ему сейчас надобно, вот ведь дурные головы...
В глубине пименовского дома стабой трелью зазвенел колокольчик телефона.
- Дядюшка, вас до аппарату просят, - выглянула в дверь одна из хозяйских племянниц.
- Пошли, Васечка...
Микеша помогла Красноморову вздеть на плечи полушубок и они с Микешей снова нырнули в бешено крутящуюся слепую метель. Они покатились по заснеженной улице, грубо подгоняемые в спину ветром. Красноморов послушно держал маленькую ручку в шерстяной варежке и шел, спотыкаясь: медовуха горячим свинцом тяжелила ноги.
Шли они долго и, борясь со снегом, Красноморов едва заметил, как Микеша толкнула легкую калитку и они протопали по занесенной ветром дорожке, ведущей к крыльцу. В доме Микеша скинула с головы платок, промокнула вышитым полотенцем влажные от снега брови, сбросила свой, похожий на мужицкий, тулупчик, освободила ноги от уличных чуней и предстала перед Красноморовым в непривычно длинном темносером платье с тонким, окаймляющим шейку белым воротником. Остолбенелый, с замедленной реакцией, Красноморов стоял, еще закутанный, посреди горницы и зачарованно смотрел на красные необычно тонкой выделки микешины сапожки, повторявшие форму ноги не хуже, чем вязанные шерстяные чулки, которые он где-то совсем недавно видел на женских ногах... И он тут же, почти не напрягаясь, вспомнил - это Жаклинка шаловливо поигрывала ножкой, пока они чаевничали у Ефросиньи.
- Ну, - сказала Микеша, - давай, теперь тобой займемся.
В зеркале, висевшем на стене и оправленном резной рамкой, он увидел свою опухшую и вяло-сонную физиономию. Вглядываясь в свое изображение, Красноморов пригладил рукой спутанные под шапкой волосы.
Он развернулся к Микеше и резко, оторвав от пола, обнял ее, разом ощутив и горячее дыхание, и холодные с мороза щеки и, главное, стянутое странным, без единого шва или застежки платьем тело, и охнул, уткнувшись губами в микешину шею, и замер, и что-то необычное почудилось ему в этом объятии, как будто, прожив на земле почти четыре десятка лет, он только сейчас понял, что значит обнимать женщину, а не бесчувственную чурку, с податливой коровьей покорностью подставляющую себя и столь же безропотно отступающую в тень, когда в ней уже нет нужды.
- Микеша... - шептал Красноморов. - Ты?.. Ты?..
- Молчи, - ответно прошептала Микеша. - Вот сейчас приведем тебя в божеский вид, - сказала она, когда Красноморов слегка ослабил объятия.
Она усадила Красноморова и, неожиданно опустившись на колени, принялась стягивать с его ног валенки.
- Что ты, Микеша, милая?..
- Не мешай, я лучше тебя знаю, что сейчас надобно...
И с непонятной самому себе покорностью Красноморов позволил стащить с ног тяжелые влажные валенки, потом зажмурил глаза, смущаясь несвежих портянок и выглядывающих из-под брюк тесемок от подштанников.
Василий почувствовал, как ноги его опустились в теплую травяную воду. Микеша, по-прежнему стоя на коленях, разминала руками его ступни. Потом она вытерла ноги Красноморова чистой холщевой простыней, снова погладила их руками, как бы любуясь, вызвав этим у него смущение и желание, поджав пальцы, спрятать ноги подальше под табуретку. Наконец, убрав шайку с водой, она подставила Красноморову низкие, со срезанными голенищами, веленцы, после чего гость был усажен к столу, где натужно пыхтел раскочегаренный самовар.
- А ты голоден как будто, - от ли спросила, то ли заметила Микеша.
- Нет, нет, - поспешно замотал головой Красноморов: ему было совсем не до еды.
Микеша вышла из горницы и через минуту вернулась, держа в руках ломоть хлеба, покрытый розовым пластом чего-то, источающего слабый мясной запах.
- Вот, червячка замори, я пока питье приготовлю.
Красноморов с недоверием откусил этот хлеб с розовым покрытием. Оказалось до невозможности вкусно, как и все, принимаемое из рук Микеши.
На столе появились две маленькие, наверное, детские чашки, в которые Микеша насыпала по ложке коричневого порошка из жестяной банки цилиндрической формы, и залила порошок кипятком из самовара. Порошок мгновенно растворился, распространив кисловатый запах.
- Хорошо бы подсластить, - задумчиво произнесла Микеша, подвигая Красноморову чашку. - Вот медком заедай понемногу. С ложечки.
