– Я в ту пору был влюблён, – взгляд выступающего ушёл в себя, мысленно он окунулся в прошлое, – а девушка была совершенно равнодушна ко мне. Я места себе не находил и даже подумывал о самоубийстве. Обо всём этом я и рассказал Льву Николаевичу. Посочувствовав мне, он сказал, что любовь иногда доходит до такой крайней степени, что и жить не хочется. И, рассуждая далее, пришёл к такому выводу: «Если вы способны так сильно любить, значит, в вас есть талант. И очень важно дать этому таланту развитие. Для этого, может, потребуется много усилий, может быть, придётся проделать большую работу. Но ведь даже малый результат сделает вас счастливым, и вы будете по-другому воспринимать свою жизнь. И не исключено, что ваша возлюбленная оценит ваши достоинства. Но главное, труд и только труд отведёт вас от дурных мыслей и тем более поступков».
У Льва Николаевича подошло время прогулки, и он предложил пройтись с ним. Он спрашивал меня о Русско-японской войне, революции, боях на Красной Пресне. На прощание пожал мне руку со словами: «Трудитесь, молодой человек».
Затем знакомый Анны Гавриловны встал и обратился к нам:
– Знаете, что я хочу сейчас сделать? – Повисла пауза. – Я хочу каждому из вас пожать руку.
Мы поднялись со стульев, а литератор обошёл всех, вдумчиво вглядываясь каждому в лицо и пожимая руку.
– Теперь, – продолжал он, – вас разделяет с Толстым одно рукопожатие. А если учесть, что, возвращаясь с Кавказа, Пушкин мог пожать руку двухлетнему Лёвушке, то с Пушкиным вас разделяет всего два рукопожатия.
Со второй попытки закончил восьмой класс. Набрал книжек в библиотеке и уехал в Головково. Вспоминаю это лето как толстовское: читал запоем романы и повести автора, с которым меня разделяло одно рукопожатие. «Война и мир» поначалу мне показалась громадиной, но когда прочёл, сожалел, что так быстро книга закончилась. Но более всего взволновала «Смерть Ивана Ильича» – два раза перечитывал.
Приближался Фестиваль молодёжи и студентов. Пошёл за пропуском на открытие, который давали в обмен на справку землекопа. Меня отфутболили из одной конторы в другую, потом в третью, но через день, к вечеру, входной билет-пропуск был у меня в руках. На «детей разных народов» интереснее всего было смотреть с близкого расстояния, когда они выстроились в длинную колонну, чтобы пройти по стадиону «Лужники». Представители разных стран с пяти континентов несли государственные флаги, а египтяне ещё и портрет своего президента Насера. Когда все собрались на зелёном поле стадиона, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефимович Ворошилов произнёс приветственную речь. Мне всё это быстро наскучило, и я пошёл домой.
Этим летом Ира с мамой уехала в лагерь в подмосковный Мещерино. Я решил её навестить 19 августа, в её день рождения. Купил торт – и на Павелецкий вокзал. Доехал до Горок, а там автобусом до Мещерина. Нашёл Марию Гавриловну, мне показалось, что она мне обрадовалась. После тихого часа появилась Ира. Она была в хорошем настроении, шутила, что-то напевала. Мария Гавриловна организовала чай (торт мой был как раз кстати). И тут пришёл молодой парень – ненамного старше меня.
– Серёжа, познакомься, – улыбнулась Ира, – это Слава, наш лагерный баянист.
Мы со Славой обменялись рукопожатиями. А затем он достал из кармана брюк бутылку «Столичной» и по-хозяйски поставил её на стол.
– Не на сухую же поздравлять, – подмигнул он мне и запросто поцеловал Иру в щёку, – поздравляю.
Я опешил: ничего себе, думаю, три года я с Ирой общаюсь и никогда себе такого не позволял, а этот баянист, знакомый без году неделя, уже чмокает. Ещё меня удивило, что Слава этот запросто бутылку водки на стол поставил, а Ирина мама даже как будто обрадовалась этому. Не прошло и пяти минут, а уж на скатерти-самобранке и селёдка, и колбаса, и огурцы. Предложение выпить я отверг, мотивировав, что мне ещё в Москву возвращаться. Дождался чая, выпил пару чашек с куском торта – и домой.
Наша баба Таня уехала к другой своей внучке, Анюте, которая жила в Бронницах, в отдельной двухкомнатной квартире. Мне купили раскладушку, так как спать с Сашкой на диване, даже с приставными стульями, было тесно.
