Он заставил себя не думать о завтрашнем, чтобы заранее не пережить всей радости и торжества, чтобы они не потеряли чего-то из своей новизны и полноты. Торжествовать будем завтра. А эти сорок минут надо чем-то занять, не терзать себя. Хотя бы разобраться с мелочами; институт — немалое хозяйство, всегда возникают какие-то мелкие делишки. Ну, посмотрим, что же у нас накопилось?
Волгин снова оглядел стол — на этот раз критически, испытующе, как будто искал, где же затаились эти мелочи. Взгляд опять наткнулся на мензурку с цветами. Нет, это к делу не относится. Ну а конверт относится?
Он протянул к конверту руку — медленно, словно боясь то ли обжечься, то ли еще чего. К чему бы такой конверт? Что-то мешает вскрыть его сразу. Боязнь? Ну, пусть бы и так. Любое непредвиденное известие может вдруг изменить ход жизни. Как камни на дороге, эти конверты: на них налетаешь, вовсе не ожидая. Ну ладно…
Волгин вскрыл конверт; в чуть более резких, чем следовало, движениях угадывалось раздражение, которое с годами приходило все быстрее. Зачем вообще ему кладут сегодня на стол такие вещи?
В конверте был бланк телеграммы. Волгин прочел ее. Комната мягко повернулась вокруг оси, закружилась, в ушах что-то загремело: пульс. Как камни на дороге, эти конверты. Но бывает — целуют и камни…
Волгин встал и решительно шагнул к двери, словно бы торопясь вдогонку за утраченным спокойствием. Но, сделав два шага, остановился. Запустил пальцы в волосы: отросли безобразно, давно уже следовало чуть больше следить за собою. Но уже не успеть. Придется предстать в таком виде.
Он почувствовал, как мысли сдавливают его, словно вода на глубине. Зачем вообще идти? Что изменится от того, что ты потопчешься на посадочной площадке, поглядишь издали? А ведь подойти у тебя не хватит смелости, это ясно уже сейчас. Может быть, лучше — считать, что никакой телеграммы не было?
Волгин стиснул пальцы, сколько было сил. Потом разжал. Прочесть телеграмму теперь не удалось бы даже археологу, мастеру склеивать клочки и черепки. Пластмасса была хрупка; Волгин счистил с ладони обломки. Вот и все. Как легко подчас решаются вопросы!
— Витя! — позвал он, напрягая горло.
Витька показался на пороге, и Волгин с минуту вглядывался в него, пытаясь понять, кто же именно вошел в его кабинет. Руки парня были сложены на груди, брови сдвинуты, рот изламывала трагическая усмешка. На сей раз ясно. Эдмон, граф Монте-Кристо — неистребимый, неклассический Дюма. Что-то, значит, крепко уязвило Виктора: лишь в таких случаях он становится графом, вершиной таинственности. Ага, он, вероятнее всего, еще не может опомниться после разговора с неведомым гостем, заронившим в Витьку сомнения относительно ничтожности рамаков и необходимости волгинской работы. Ничего, мы сейчас впрыснем противоядие. Витьку, в перспективе — светило цереброники, мы никому не отдадим. Не для того растим, не для других воспитываем…
— Был у рамакистов, — сказал Волгин, словно Витька имел право требовать отчета. — Наблюдал испытание. Ничего, скажу тебе, особенного. Конечно, роботы первоклассные, но, думаю, не больше.
И все об этом, чтобы настойчивость в развитии темы не показалась нарочитой. Для умного сказано достаточно, а Витька не из глупых.
— Ну а у тебя что?
— Все в порядке, — отрывисто произнес граф Витька и резко повернулся; незримый глазу черный плащ, взвившись, прошелестел за его узковатыми еще плечами.
— Скольжение частот наладил?
— Все! — отрубил романтический лаборант. — Можно работать. А вам пора встречать.
— Ну да, конечно, — проговорил Волгин. — Что-то я тебе хотел сказать… Вот только что помнил… Да. Ну да. Вот что: пойди, переоденься. А то она тебя еще испугается, пожалуй. Встречать-то придется тебе ехать. Возьмешь аграплан…
Любопытство пересилило — Витька повернулся к Волгину, моргая глазами.
— А вы разве не поедете?
— Ну раз я говорю не поеду — не поеду, — сказал Волгин, чувствуя, что логики в ответе не хватает. Он нахмурился: — Да и вообще делом надо заниматься. А не устраивать тут пресс-конференции.
— А это приезжали как раз к вам, — мрачно проговорил Витька, снова взмахивая плащом. — Ваш старый друг.
— Что-то не помню я таких друзей. Короче — лети, встречай. Ты ее видел, узнаешь. Объясни, что эксперимент — завтра, в двенадцать ровно. Вот. Хотя погоди…
Волгин умолк, лицо его сделалось таким, словно у него болел зуб. Витька вздохнул. Волгин поднял глаза и взглянул на Витьку неожиданно виновато.
— Ну шагай. Ясно?
— Ясно, — сказал Витька и поинтересовался: — Новая идея?
— Новая, — сказал Волгин. — Идея. Отвезешь ее прямо к психофизикам. Женщину.
— Хорошо, — милостиво согласился Витька и вдруг взмахнул ресницами — вспомнил: — А что такое — дэ-дэ?
— Дэ-дэ? — Волгин подозрительно покосился на Витьку, но тут же вспомнил, что утренний гость именно так попрощался с парнем — значит вопрос возник естественно. — Это значит — доброй дороги. И все. Впрочем, некоторые считают, что — дальней дороги.
— Где так говорят?
— Далеко отсюда. Ну чего? Там, где ближних дорог нет. Понятно?
— А вы там были?