Уральский Баженов похож на любой другой провинциальный городок, сосредоточенный вокруг единственного предприятия. Но жители Баженова знают: если смотреть на небо, однажды увидишь, как сквозь тучи пробивается луч, – и становится солнечно и ласково. Маленькие люди Натальи Бакировой мечтают прожить большую, полную ярких событий и подвигов жизнь. У одних получается, у других не очень, но они не отчаиваются и верят, что не среда меняет человека, а наоборот.Большая комната с окнами на юг, между окнами растет в кадке невиданное дерево фикус, с листьями большими и кожистыми, похожими на гладкие лапы. Вверху лапы упираются в потолок – фикус-атлант держит здешнее небо. Под этим небом поднимаются вверх дома-стеллажи. Когда ходишь между ними, то от одного запаха старых страниц, книжного клея, сухой пыли становится легче на душе.Для когоДля тех, кто любит локальную прозу, продолжающую традиции уральского текста. Для поклонников дробного чтения и малой формы. Для тех, кто предпочитает современную литературу, написанную в классической манере.Вот говорят: русское гостеприимство. Это те говорят, кто башкирского не испытал. На столах горячий шашлык. Маринованные помидоры обмякли в желтоватом рассоле, а от свежих лепешек такой сытный дух, что раз вдохнешь – и будто уже поел.
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Издательство благодарит бюро «Литагенты существуют» и лично Дарью Савельеву за содействие в приобретении прав.
Редактор:
Издатель:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Художественное оформление и макет:
Ассистент редакции:
Корректоры:
Верстка:
© Н. Бакирова, 2024
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024
Что ей правда хотелось знать, так это английский. Yesterday… all my troubles seemed so far away… Была в этом языке певучая сила. В языке, но не в учителе – невысоком, тощем, с морщинистым, несмотря на молодость, лицом. Волосы он собирал в короткий хвостик на затылке, куцую причину прозвища Рэббит.
Рэббит мог отчетливо произнести только три согласных: «ш», «с» и «дж». Понять его было нельзя, и, зная об этом, он все важное писал на доске. Это не помогало – почерк тоже был непоправимо дефективен. Поэтому английский казался Полине сокровищем, которое нужно то ли принять из рук Рэббита с благодарностью, то ли вырвать из его рук, спасая.
Хорошо было и то, что на уроках английского «те» – Полина в мыслях не называла их ни по фамилиям, ни по именам, а просто «те» – про нее забывали. Резались в карты на задних рядах. На математике тоже было спокойно: математику вела Изольда Михайловна, Жуда-Изольда. Еще Полина могла расслабиться на литературе, которую «те» частенько прогуливали.
Учебные кабинеты в принципе были им чужды. У них была другая среда обитания: буфет, туалет… Тупичок в конце коридора, где зажимали неосторожных девчонок. И конечно, крыльцо, где курили и матерились. Вечно, вечно они там торчали: вялые и безвольные по отдельности, а вместе становящиеся злой направленной силой.
При виде Полины эта сила тут же приходила в движение. Никогда не получалось спокойно уйти домой. «О, зомби идет! Зомби! Зомби!» Они перемещались, оказывались рядом, смыкались вокруг… Не надо, не надо вспоминать, что бывало, когда они вот так смыкались вокруг!
Дома тоже не найдешь покоя. Ей доставался от силы час тишины, а потом приходила с работы мать – и начиналось. «Поля, у меня все готово, иди ужинать!», «Зачем ты вечно плетешь эту косу? Все девочки ходят с распущенными!», «Опять ты, Полюшка, ночью кричала…» Полина припоминала свой сон: не то полет, не то падение – навстречу мчались зеленые полосы, свистело в ушах. «Давай-ка ты ляжешь отдохнешь». Да разве с тобой отдохнешь, мама? Мне бы и правда лечь, отвернуться лицом к стене, ни о чем не думать, но ты же будешь подсаживаться, и трогать за плечо, и задавать вопросы. Как же от этого устаешь! От того, что жизнь – вся, до самой маленькой минуты, – проходит у кого-то на глазах. Ну да, да, не у кого попало, у близкого человека, но ведь это еще хуже.
