Третья и заключительная часть ринордийской истории. Что остаётся после победы, и была ли победа вообще… Или всё, что есть — только бесконечная дорога к далёким огням?
Annotation
Третья и заключительная часть ринордийской истории. Что остаётся после победы, и была ли победа вообще… Или всё, что есть — только бесконечная дорога к далёким огням?
Ксения Спынь
Часть I
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
Часть II
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
Часть III
94
95
96
97
98
99
100
101
notes
1
2
3
4
Ксения Спынь
Дальний свет
Не сердитесь за грустный конец и за слов моих горестных хмель.
Часть I
У каждого своя уязвимость, своя точка разлома. У Софи это была её огромная самонадеянность, что и позволяло мне находиться рядом с ней и много лет оставаться вне подозрений: как величина заведомо несопоставимая с Её Величеством, я просто выпадала из её мыслей и списков. У Феликса это зазор между понимаемым и декларируемым. Пока он может утверждать только то, во что хочет верить, он в безопасности — но понимает он куда больше. У меня же это отсутствие смысла. С тех пор, как закончилась служба у Нонине и нет больше тысяч мелких шагов, которые нужно совершить без ошибки, я не знаю, что делать дальше.
1
Они воздвигали флаг.
Но флагшток стоял как-то криво, и флаг кособочился.
— Ну не видите, что ли, что неровно?
Никто не обратил внимания; некоторые только привычно кивнули, как всегда, на его возглас. Будто и не было Главной площади, не было стены, не было «люди, я в вас верю!»
Первое здание, законченное уже в новую эпоху… Он вспомнил, как хорошо здесь было в мае: когда они стояли на недостроенном этаже, а сверху лилась лазурь вперемешку с апельсиновым солнцем, и казалось, что впереди совсем другой, лучший мир.
Красный лоскут тяжело колыхался в грифельно-пасмурном небе.
— Он же так съедет, вообще упадёт с крыши! Вы его не закрепили даже толком.
Талоев, парень из рабочих, нетерпеливо и раздражённо обернулся:
— Так давай, сделай как надо! Что ты раскомандовался?
— Ну пустите тогда, дайте я.
Остальные расступились и не стали мешать. Феликс опустился к основанию флагштока, попробовал разогнуть закрученную жёсткую проволоку. Пурпоров из-за плеча предупредил:
— Руки обдерёшь.
— Да хрен с ними.
Флаг он в итоге чуть не уронил, но всё же подхватил вовремя. Впрочем, отдать его другим уже не возражал.
Отступив от них, он медленно отодвинулся к краю, облокотился на ограждающий бортик. Здесь же стоял Пурпоров, но Феликс не взглянул на него: не хотелось увидеть нарочито понимающую жалость, с которой, он чувствовал, тот на него смотрит.
— Ничего, скоро всё будет как надо, — уверенно пробормотал Феликс.
Тучи тянулись над крышами и шпилями, сколько хватало глаз. Вдалеке блёклой лентой лежала река, ещё дальше, через мост, угадывался стеклянный шар с очертаниями континентов.
Послышалось тарахтенье: внизу, прямо к зданию, подкатила небольшая чёрная машина. На такой допотопной колымаге ездил только один человек в городе.
Феликс дёрнулся было, обернулся к Пурпорову:
— Если будет что-то совсем срочное, позвонишь мне?
Тот, прикрыв глаза, будто совсем не видел автомобиля, кивнул.
Феликс быстро спустился. Китти уже вышла из машины и стояла рядом с ней, сосредоточенно оглядываясь по сторонам. Будто забыла, что дальше.
— Давно не виделись, — он ловко и незаметно проскользнул к Китти со стороны, приобнял за плечи. — И что ты здесь ищешь, интересно узнать?
Китти не улыбнулась в ответ:
— Тебя.
2
Им не надо было договариваться, куда идти. Оба уже знали.
«Рассадник» — как когда-то называли ГУЖ рьяные приверженцы Нонине — в середине октябрьского дня был тих и не пестрел народом, только иногда по одиночке мелькали студенты у дверей или под окнами. Эти люди наверняка бы оскорбились, именуй кто рассадником их, и уж конечно не стали бы с хохотом подхватывать подобное название, как это сделали в годы Феликса и Китти. Да и про «башню» — западный флигель — они похоже не знали или нашли себе места посимпатичнее.
Здесь всё было по-прежнему. Старая лестница пологим винтом, в окнах наверху — цветные стёкла, через которые мир кажется красным, оранжевым или синевато-сизым. Когда-то «башня» исполняла роль беседки. Теперь едва ли кто-то мог здесь помешать.
— Так что? — спросил Феликс.
Китти помолчала немного.
— Лаванда.
И это вместо всяких объяснений.
— Что — «Лаванда»? — Феликс нервно пожал плечами.
— Что ты про неё скажешь.
— Ну а что я про неё могу сказать. Лаванда как Лаванда, со своими причудами. Не самый плохой вариант. Получше многих, — он отвёл взгляд.
Китти выжидательно смотрела большими карими глазами: не будет ли продолжения. Не дождавшись, заговорила:
— Как тебе её последняя инициатива.
— Ты про «реформу истории»?
Китти кивнула.
Феликс отвернулся, перешёл от окна к окну (из зелёного в рыжее).
