Кто бы не уступил человеку, который без признаков усталости, месяц за месяцем бомбардирует тебя своими чувствами? Увидев далеко впереди рассеянные огни Скугфосса, я как будто в первый раз понимаю, что борьба выиграна. Потому что это была борьба. Если бы мы были русскими и жили бы на сто лет раньше, мы бы с пистолетами в руках сошлись на дуэли в том березовом лесу. Но мы не русские. Мы — норвежцы и находимся по другую сторону границы. И именно потому, что тащу его я, он — проигравший. Но проигравший слишком тяжел. Он лежит на спине на лыжах. Он так промерз, что ему сейчас хорошо, как бывает хорошо тем, кто замерзает насмерть. Его не жалко. Я едва не падаю от усталости уже у самой цели. Но когда я снова стою под высокими соснами, вижу свет в окнах Землянки, я понимаю, что Сигрюн дома, что мы спасены. Я могу преподнести его ей на блюде. Могу сказать, что это мой подарок ей, что она может делать с ним все что угодно.
Я стучу, и Сигрюн открывает дверь. Видно, что она плакала, но я не знаю, почему. При виде меня она отшатывается.
— Что случилось?
— Здесь Эйрик, — говорю я и отхожу в сторону, чтобы она его увидела.
Мы втаскиваем его в дом. Он лежит на полу. Лицо белее снега. Глаза закрыты. Сосульки в волосах, на бровях и на анораке начинают таять.
Она хватает его запястье. Нащупывает пульс. Считает.
— Надо как можно быстрее отвезти его в Киркенес, — твердо говорит она.
Сигрюн ведет «Ладу». Эйрик без сознания лежит на заднем сиденье. По ее лицу я вижу, что она пила, но молчу.
— Он хотел показать мне медвежью берлогу, — объясняю я.
— Первый раз слышу про эту берлогу.
— Мы с ним шли почти два часа. А потом он поскользнулся на склоне, и ружье выстрелило.
Когда мы приезжаем в больницу, Сигрюн уже полностью овладела собой. Она районный врач. Профессионал, так же как Аня и Марианне были профессионалами, каждая в своей области. Сигрюн с блеском владеет своим мастерством. Вот единственный критерий, которым следует измерять, удалась ли твоя жизнь, думаю я, наблюдая, как она разговаривает с дежурным врачом, сообщает ему необходимые сведения перед переливанием крови. Эйрик лежит на каталке. Перед тем как его увозят в операционную, она наклоняется и что-то шепчет ему на ухо, хотя и знает, что он без сознания. Это меня трогает.
Наконец она отрывается от носилок и смотрит на меня, в глазах у нее бессилие. И я понимаю, что у нее свои тайны, что наша с Эйриком тайна — не единственная. Сигрюн подходит ко мне. Я так устал, что с трудом держусь на ногах. У меня болят оба запястья. Но она хочет, чтобы я ее обнял. И на этот раз она не боится, что нас увидит весь мир.
Она прячет голову мне под мышку.
— В чем дело? — спрашиваю я и снова ощущаю холод березового леса.
— Ничего такого, о чем ты думаешь, Аксель.
— Честно?
— Да. Я сама этому еще не верю.
— Чему ты не веришь?
Она выпрямляется.
— У меня будет ребенок от Гуннара Хёега, — говорит она.
Вещи сложены. Ректор Сёренсен должен отвезти меня в аэропорт. Вечерний самолет на юг. Эйрика перевезли из больницы к его родителям, живущим дальше в долине.
Я в последний раз иду в Землянку.
Сигрюн выходит из двери.
От нее почти ничего не осталось, думаю я. Она бледна и измучена ночными дежурствами, разговорами с Эйриком, всем, что теперь должно остаться в прошлом, и она это знает.
Она обнимает меня. Я в смешном положении.
— Как же ты должен меня ненавидеть, — говорит она. Я мотаю головой:
— Я сам вторгся в твою жизнь. Хотел отворить дверь. У меня не было на это права.
— Мне это нравилось, — говорит она. — Не терзайся сомнением. Я каждую секунду хотела того, что случилось между нами. Кроме того, ты помог мне больше, чем думаешь.
— Каким же образом?
— Я запуталась. Неужели ты не понимаешь? Теперь я яснее вижу все, что случилось.
Не знаю, что на это сказать. Я чувствую ту же усталость, как тогда, когда меня впустили к Ане в палату. Как в тот раз, когда Марианне вынули из петли.
И тут же ясно вижу: мама машет мне рукой перед тем, как ее увлек водопад.
Я иду рядом с Сигрюн и знаю, что это в последний раз. Она берет меня за руку.
— Почему ты так уверена, что отец твоего ребенка — Гуннар? — вдруг спрашиваю я.
— Между Эйриком и мной не было близости уже два года, — отвечает она с той же прямотой, которая была свойственна Марианне.
— Да, но… — Я краснею.
— Почему ты покраснел?
Я колеблюсь.
— Говори, не бойся.
— Я следил за вами через окно.
— Правда?
— Да. Я видел тебя голой. Видел, как ты задернула занавески.
Она кивает:
— Да, я была голая. Он мог бы делать со мной все то, что делал ты. Он мой муж.
Мы спускаемся к реке. Я смотрю на сторожевую башню на другом берегу. Лед вот-вот растает.
— Это случилось той ночью, когда ты уехал обратно в Скугфосс, — говорит она. — Я хотела, чтобы ты это знал.
— Что знал?
— Что это не было задумано заранее. Нет.
— А если бы на его месте был я?
Она не отвечает.
