— Прости меня, Нонн! — заплакала она, прижавшись губами к шершавой руке-косточке. — Я так виновата и перед тобой, и перед Еленой Осиповной! Не пришла, не помогла вам, не позвонила… Честное слово, я очень любила Елену Осиповну. И тебя, и Юрия Борисовича… Сегодня увидела вас и подумала: как же я могла без вас, без тебя жить? Мне все время хотелось позвонить тебе, но… — Она запнулась и все-таки нашла в себе мужество сказать: — Ты сама понимаешь, почему я не звонила. И все равно прости меня!
Нонка шепнула: «Ладно», — и они, зареванные, обнялись, прижались друг к другу, как раньше, когда были маленькими девочками и их не разделяли любовь и ревность к одному и тому же мужчине. Теперь, к счастью, их, кажется, снова ничего не разделяло. Во всяком случае, Люсе очень хотелось верить в это.
— Дай, пожалуйста, сигарету, — еле слышно проговорила замученная Нонка и неживым движением руки указала на подоконник, где лежали мятая пачка «Пегаса» и спички. Выпустив дым к потолку, она понаблюдала за серым облачком и в задумчивости произнесла: — Странно так. Еще недавно, сама о том не подозревая, я была абсолютно счастливым человеком. Носилась на работу, в университет. На досуге морочила голову сразу трем мужикам. Оператору из Останкина, ты его не знаешь, он новенький. Югославу из Дубровника… он проходил стажировку у нас на телецентре. И одному очень клевому товарищу по имени Женька… Мама заболела, я закрутилась с ней, и все мои кадры сгинули. Югослав — ладно, уехал, с глаз долой, из сердца вон, оператор вообще не в счет, несерьезная публика, но у меня не укладывается в голове, куда мог пропасть Женька… Впрочем, я уже давно поняла, что мужиков волнует исключительно постель и у них отсутствует даже подобие души, — горько усмехнулась она и вскинула на Люсю прищуренные от дыма глаза: — Ты, я думаю, тоже успела в этом убедиться?
— Я?.. Нет… Марк не такой, — пролепетала Люся, в смятении уставилась на носки своих блестящих лаковых сапог и внутренне сжалась от страха: вдруг Нонка сейчас скажет о Марке что-нибудь нехорошее? Что тогда делать? Возражать — значило бы, скорее всего, снова поссориться, но и предать Марка — даже ради того, чтобы подруга не ощущала себя самой несчастной на свете, — Люся не могла.
— Поверь мне, Марк замечательный человек, — сказала она и в доказательство своих слов сдержанно, без лишних эмоций начала перечислять его достоинства: доброту, заботливость, терпение, верность… И на «порядочности» осеклась, заметив кривую усмешку сухих, потрескавшихся губ.
— Ясно… Ох, Люська, как была ты милой наивняшкой, так ею и осталась! — вдруг выдала Заболоцкая и отвернулась лицом к стене, как будто им больше не о чем было говорить. — Ты иди, я посплю.
Действительно, о чем можно говорить после ее идиотских, недвусмысленных намеков, рассердилась Люся, но уже через минуту, оказавшись рядом с матерью на краешке тесного поминального стола, устыдилась своих мыслей: у Нонки такое горе, а она еще злится на нее, обвиняет в чем-то!
Однако она так и не смогла заставить себя остаться ночевать у Заболоцких, как собиралась. Виновато улыбнулась при прощании:
— Извините, Юрий Борисович, я пойду, мне надо проводить маму. Ей завтра рано на работу.
От «Смоленской» до «Киевской» они с Нюшей доехали вместе, а на кольцевой разошлись в разные стороны.
— Чего он пишет-то? — из-за плеча нетерпеливо спросила Нюша. — Едет ай нет? — Сообразив, что у Люси перехватило дыхание от слез, мать погладила ее и сама прослезилась. — Говорила я тебе, дочк, вернется наш цыган. Чумаданы его здеся, стало быть, и сам объявится.
— Приедет… скоро… — собрав последние силы, прошептала Люся.
…Очнулась она в больничной палате, в той самой, где уже лежала зимой.
— Поспи, милка, поспи, — поправила ей одеяло знакомая пожилая нянечка. — Хорошо все будет. Живой ребеночек. Летом нормально родишь.
День своего появления на свет божий Люся провела в больнице.
