— Немного месье Кодаю говорил и о восточной медицине. А тот приём, который я применила на маленьком Алексее, даже заставил выучить под его чутким присмотром. Говорил, что однажды это может спасти чью-нибудь жизнь. — Я усмехнулась. — Знаете, батюшка ворчал тогда, говорил, что это неженское занятие. А месье Кодаю рассказал нам о том, что у тех, кого принято называть в Японии войнами, то есть такие, как Вы и Пётр Александрович… — Я ненавязчиво сжала руку Романа Гаврииловича. — Жёны, они тоже своего рода воины. Они смотрят за домашним очагом, воспитывают детей, но если возникнет нужда, то встанут на защиту своего дома бок о бок с мужьями. Просто методы у них другие, женские. По-моему, это очень храбро.
— Вера Павловна… — Взгляд у доктора был какой-то необыкновенный. Зрачки расширились, почти закрывая светлую радужку, он смотрел на меня с долей восхищения и… боли? — Мало знать. Нужно не только уметь применить свои знания, но и сделать это вовремя. Я видел, как дрожит рука врача на поле боя, когда счёт идёт на секунды, а смерть дышит в спину. Поверьте, Вы храбрее многих солдат, что я встречал.
И он с пронзительной нежностью поцеловал мою ладонь, прикрыв глаза. Я почувствовала, как предательски защемило сердце, перехватило дыхание. До чего же мучительно стыдно было обманывать этого честного и бесхитростного в своей доброте человека, который, рискуя своим положением, согласился впустить тогда утром нас с поручиком к себе.
— Роман Гавриилович. — Тихо позвала я, заставляя Иванова поднять голову. — Я Ваша должница. За Вашу помощь и вправленную руку…
— Мадемуазель! Вы хотите меня обидеть. — Руку мою доктор так и не выпустил.
— Нет-нет, я всего лишь хочу отблагодарить. Вы же не откажитесь стать моим учеником ненадолго? Я бы хотела рассказать, всё что знаю, всё, что могло бы спасти жизни.
Конечно, про «всё» я загнула. Иначе бы Иванов сам умер от переизбытка запрещённых знаний. Но кое-что о реанимации и непрямом массаже сердце рассказать мне пришлось, а также показать. Доктор оказался старательным учеником, всё схватывал на лету. Но некоторое время потренироваться нам пришлось. Я ежесекундно ловила себя, чтобы не выдать какую-нибудь заумную фразочку, явно не принадлежащую словарному запасу барышни XIX века. Мы так увлеклись, что не заметили, как на улице начало смеркаться. А скоро к особняку подъехала знакомая карета.
Граф бодро спрыгнул со ступеньки, с интересом оглядывая нас с доктором. Иванов при виде хозяина вытянулся по струнке и явно смутился. Будто бы мы тут занимались чем-то неприличным.
— Вера Павловна. — Сергей Александрович изящно мне поклонился. — А Вы, если я не ошибаюсь, Роман Гавриилович?
— Так точно. — Отдал честь доктор.
— Не откажитесь составить нам компанию за ужином? — Граф неожиданно улыбнулся.
— Но… Я… Боюсь, уже надо идти. — Проглатывая половину слов, отвечал Иванов.
— Не дурите, Роман Гавриилович. Вера Павловна, ну помогите же мне!
Под нашим напором доктор был вынужден сдаться, и мы странной компанией, шокировав Аглаю больше положенного, вошли в дом.
Доктор, попервой несколько тушевавшийся, очень скоро влился в наше маленькое общество. Как оказалось, он весьма начитанный и интересный собеседник. За ужином мужчины успели обсудить и поэзию, и политическую обстановку, и даже подорожание хлеба. Я в разговор не лезла, решив, что с меня сегодня хватит сакральных знаний. Но и просто послушать обычные разговоры, про нечто более приземлённое, чем японские куноичи.
Как ни странно, Иванов пришёлся, что называется «к столу» и теперь приезжал в дом к графу каждый день к ужину. Мне нравилось находиться в обществе двух таких замечательных мужчин, которые по отдельности представляли собой молчаливых и сосредоточенных людей, а как только собирались вместе — могли говорить обо всём на свете, делиться своим мнением, не стесняясь ни меня, ни друг друга. Оба оказывали мне небольшие знаки внимания, в меру приличий, но всегда так, чтобы это не заметил другой. Что уж и говорить, это было весьма приятно.
Так дни и потекли приятной чередой. Утром завтрак с графом, днём занятия музыкой и короткие прогулки, вечером ужин в обществе друзей.
Как-то раз Сергей Александрович, явно перебрав с настойкой Аглаи, в сердцах признался нам, что терзало его сердце:
— Осточертело быть рабом Его Величества. — Граф дёрнул подбородком. — Нет, конечно, я верный подданный Александра Павловича, но его просьбы, взамен на несоразмерную плату…
Мы с доктором, конечно, не удержались и начали допытывать, что имеет ввиду Голицын. Точнее, допытывать начала я, а Иванов просто не стал меня останавливать. И граф уступил.
— То, что я расскажу вам, не должно выйти дальше этой комнаты. — Насупившись, изрёк Сергей Александрович. — Клятвенно пообещайте.
Конечно, мы поклялись. Торжественно встав и приложив руку к груди. Роман Гавриилович ещё и присовокупил к этому свою честь офицера. Удовлетворившись таким ответом, граф поведал:
