На сцене Разиэль что-то прошептал Де Куффу. Старик повернулся к Сонии, взял ее за руку и представил толпе.
— Это Рахиль, — сказал он. — Это Лия.
Поднялся ветер, внезапно зашумели окружающие сосны. Сония посмотрела на звезды.
— Будь ты проклят! — заорал религиозный парень из Лондона, который прежде кричал: «Извините!»
Разиэль вышел вперед:
— Спасибо, что пришли. Вы здесь для того, чтобы быть едины с нами. Загляните в ваши сердца!
Раздались вопли и возгласы одобрения. Люди выражали злость и радость. В саду началось столпотворение.
Де Куфф, Разиэль и Чарли Волсинг снова начали играть. Сония тихо и проникновенно запела, аккомпанируя себе на бубне. Симпатизирующий им народ образовал цепочку вокруг сцены.
Лукас протиснулся сквозь толпящуюся публику к Сонии. Он думал, что всегда умел исключать из своей жизни людей, связь с которыми, по его мнению, грозила разрушением или безумием. Собственное его влияние на вещи было, считал он, столь незначительным, что необходимо проявлять жесткость. Сейчас, глядя на нее, стоящую на сцене, преобразившуюся к чему так стремилась — в дервиша, он подумал, что никогда не сможет отпустить ее.
Пространство, к которому он пробился, представляло собой странное зрелище. Чокнутый Волсинг со своим бубном. Его братец, имевший этой ночью такой вид, будто заблудился по дороге в Линкольн-центр. Раскрасневшийся Де Куфф и Разиэль в темных очках и хипстерских черных узких брючках. Сония, как Рахиль и Лия, с сияющими глазами. Он мог представить себе огненные буквы Торы в ночном небе. Об этом говорила музыка. О некоем священном иномирном кошмаре.
— Ты веруешь, — сказал Разиэль Сонии, — я слышу твою веру.
— Да, — ответила та.
— Эта сила действует как музыка, — сказал он. — Она выводит за границы обыденной реальности тем же путем, что музыка. Что бы ни произошло, Сония, продолжай петь. И твое пение проведет нас через искупление. Оно проведет нас в мир грядущий.
— Песни, — сказала она. — Это все, что я знаю.
Лукас подошел к ней:
— Почему не отвечаешь на мои звонки? Ты что, просто больше не желаешь говорить со мной?
— Сейчас поговорит, — встрял Разиэль.
Лукас не удостоил его вниманием.
— Я должен поговорить с тобой, — сказал он. — Где и когда захочешь.
— Ладно, — ответила она. — Прости, что не перезвонила. Мне так неудобно.
— Прощаю. Позвоню тебе завтра, откуда-нибудь отсюда. Встретишься со мной?
Она коснулась его локтя и тут же отдернула руку:
— Конечно встречусь.
— Это все, чего я прошу.
Несколько полицейских наблюдали за тем, как сад пустеет. В поисках Обермана Лукас наткнулся на Сильвию Чин из американского консульства. Она была в черном, с амулетом из жадеита, чьи прожилки вызывали ассоциацию со священным узором. Выглядела она очень элегантно и сказочно. С ней был высокий седеющий мужчина, явно европеец.
— Привет! Как прошло на Кипре?
— Отвратительно.
— Конференция?
— Поучительная, ты не поверишь.
— А нынешний вечер? — спросила Сильвия. — Тоже достаточно поучителен, не находишь? Запах пачули? Видел всех этих обкуренных ребят?
— Я не заметил ни одного обкуренного. Ты имеешь в виду крикунов?
— Нет, конечно, глупый. Эти крикуны молятся каждое утро. Нет, ребят впереди. Как в «яме» на рок-концерте. Вопящих и беснующихся.
— Не заметил.
— Я видела Маршаллов с Де Куффом. Обоих.
— Кто они такие?
— Ну, один мистер Маршалл — проходимец из Нью-Йорка, которого мы пытаемся экстрадировать. Деляга в обносках. Второй мистер Маршалл — это его сын. Оба стали декуффитами.
— Полагаю, они сошлются на невменяемость, — сказал Лукас. — В качестве алиби.
— Возможно. Старший все деньги просадил на скачках. Так что его заставили обратиться к факторинговой компании. В итоге люди платили и ему, и этой компании. Так что все обратились к окружному прокурору с иском. Похоже, речь идет о миллионах.
— Что думаешь об этом? — спросил Оберман Лукаса, когда Сильвия и ее спутник удалились. — Осенило?
— Он идет до конца, так?
— Похоже на то. Гностицизм. Синкретизм.
— Что будет дальше?
— Кажется, — сказал Оберман, — я знаю, что будет дальше.
— Что?
— Давай подождем и посмотрим, прав ли я.
— Бесперспективный замысел, — сказал Лукас. — Крах неминуем, да? И это опасно. В Израиле, как нигде.
— Да, здесь это вопрос не абстрактный и не академический. А потому опасный. В том числе опасный для собственной личности. Эти люди всего лишь люди. Они могут быть сметены.
— Но если близится конец, — сказал Лукас, — то кто-то должен не бояться пламени.
— Ты говоришь как один из них. Может, тебе стоит дать волю чувствам. Я видел, ты и Сония снова разговариваете.
— У меня нет выбора, — сказал Лукас. — Во всяком случае сейчас. Я не могу оставить ее на произвол судьбы. В смысле, в ее заблуждении и с этими людьми.
— Пошли ее ко мне, — предложил Оберман.
— Сомневаюсь, что поможет.
— Скажи ей, что вся история предупреждает: нельзя слишком увлекаться. Кундалини уничтожает. Актеона псы разорвали на куски. Озу ковчег поразил смертью[321]. И сам это помни.
— Меня предупреждать не надо.
— Может, и не надо. Но постарайся не потерять голову. Нам еще книгу писать.
— Постараюсь.
