Солнце пустыни слало лучи уже не отвесно, а по касательной к отдаленным горам. Самая страшная дневная жара постепенно спадала, свет слепил меньше. Так же как подполье, вероятно, однажды разрушит Харам, размышлял Циммер, так однажды и мусульмане соберут атомную бомбу в Америке. И вот такой аист вернется домой, чтобы вывести птенцов. Кто знает, чем это обернется? Нет сомнения, что в конце концов у мусульман может родиться собственное чувство уверенности, целеустремленности, патриотизма.
На ближайшее время можно об этом забыть. Уехать, например, жить в Африку. Вон, в Эфиопии продаются виллы бывших итальянских фашистов. Прогуливаться себе в утренней прохладе. Отдыхать, прячась в тени акаций от полуденного зноя, любоваться закатами, слушать львиный рык.
— В аэропорт, шеф? — спросил Фотерингил. Единственный чемодан Циммера был втиснут на заднее сиденье джипа. Он поднял с полу полиэтиленовый пакет, перебрал дюжину паспортов и взял один, канадский, в котором местом его рождения указывался Вильнюс и стояла дата натурализации. Несколько человек ждали на разных КПП, чтобы позаботиться о джипе.
— Мост Алленби[468], — сказал Циммер. — Через Иордан.
В месте, откуда открывался вид на Долину Енномову и Старый город, располагался ресторан на открытом воздухе, где хозяевами были нерелигиозные евреи из Румынии. Лукас часто останавливался там, когда ехал с Цилиллой на сеанс в Синематеку, находившуюся дальше по улице. Особенно Цилилле нравилось ходить в кино вечером с пятницы на субботу, когда она могла показать средний палец харедим, которые устраивали истеричные протесты перед кинотеатром и истошно вопили о нарушении Шаббата.
Не раз благодаря ей их едва не разрывали на части, как Орфея, здоровенные бородатые берсеркеры. Пройдя невредимыми через ряды демонстрирующих, она неизменно вела его к румынскому заведению, где они были на виду у возбужденных набожных громил. Да еще выбирала столик как можно ближе к тротуару, чтобы оттуда снова показать им средний палец.
Это место из-за тишины, обычно царившей тут в будние дни, и открывавшегося вида Лукас выбрал для встречи с Фейт Мелькер, матерью Разиэля.
Миссис Мелькер была привлекательной женщиной с добрыми карими глазами, которым шло скорбное выражение, с великолепной прической и иссиня-черными с серебром волосами. На ней был прекрасного покроя костюм цвета хаки и простые золотые украшения. Облик ее и одежда как бы говорили о старании придать своей красоте траурную сдержанность. Глядя на нее, Лукас видел, от кого Разиэль унаследовал страстность и привлекательность.
— Очень милая молодая женщина в здешнем консульстве посоветовала мне поговорить с вами, мистер Лукас. Не помню ее имени. Кажется, мисс Чин?
— Да. Сильвия Чин.
— Спасибо, что нашли время встретиться со мной. Вы, должно быть, очень заняты, особенно сейчас.
— Я рад такой возможности, миссис Мелькер. Мне очень жаль Разиэля. — (Она непонимающе взглянула на него.) — То есть Ральфа.
Он было хотел объяснить, что не оговорился. Но вовремя одумался.
— Иногда мне кажется, что он слышит меня, — сказала она. — Иногда кажется, что отвечает. Он шевелит пальцами.
Лукасу тяжело было видеть ее боль, которую к тому же подчеркивало ее спокойное мужество. Ее блестящий, непонятный, разнообразно одаренный сын был потерян для нее, отгорожен стеной помраченного рассудка.
— Множество семей пострадали от наркотиков, — изрек Лукас и тут же пожалел об этом.
— Я стараюсь помнить, что мы не одни такие, — ответила она банальностью на банальность. — Что среди тех в нашей стране, кому повезло меньше, чем нам, многие столкнулись с тем же.
Ну да, подумал Лукас, она ведь жена политика. Но ее искренность неподдельна, как и благородная стойкость в тяжелой утрате. Замечательная женщина. Она заставила его устыдиться, что ему не слишком жаль Разиэля.
— Когда человек талантлив и умен, — сказал Лукас, — я имею в виду, чем человек талантливей и умней, тем тяжелей потеря.
Будто она нуждается в его поддержке. Он не мог осуждать Сильвию за то, что она спихнула ответственность на него. Но Фейт Мелькер была, как здесь говорят, не
Американское консульство, израильское правительство и стоявшие за событиями последних дней неизвестные заговорщики — все были заинтересованы в том, чтобы не позволить Фейт Мелькер отведать известного яблочка, не дать ей лишиться благодати. Где-то огненными письменами была начертана повесть о добре и зле, и для всех было важно, чтобы миссис Мелькер их не увидела.
Никому не хотелось, чтобы мистер Мелькер — бывший посол, конгрессмен — наведался в Лод, пылая гневным интересом. Кроме того, думал Лукас, это к лучшему, что им известно ничтожно мало. Лучше для всех, даже для них самих. Или, по крайней мере, так казалось многим из вовлеченных.
