— Если бы вы могли видеть то, что видел я сегодня утром, — заявил он, — то до конца жизни славили Ветхого Днями. То, зачем вы явились сюда, — я видел.
Паломники за кофе с молоком и круассанами воззрились на него.
— Кто вы? — спросила монахиня Лукаса. — Кто он?
— Я журналист.
Монахиня возвела глаза к небу и схватилась за голову.
— Журналист? Но почему вы здесь? — спросила она снова.
— Только потому, что он наш друг, — сказала Сония, — и ему плохо. — (Монахиня уставилась на Сонию и свернувшегося змия у нее на шее.) — По правде сказать, он хороший человек, который верует во все религии.
Сестра Сиона горько засмеялась:
— Да что вы говорите? Во все?
Она отвернулась от Лукаса и последовала за Де Куффом в трапезную.
— Что вы хотите, месье? — спросила она с расстановкой, словно доходчивая внятная речь могла уладить ситуацию. — Почему вам необходимо быть рядом с купальней? Или Святой Анной?
— Чтобы медитировать! — вскричал Де Куфф. — Молиться! Слышать, как поют мои друзья. И я могу заплатить.
С истинно французской непосредственностью монахиня надула щеки и выдохнула:
— Пф-ф… Просто не знаю, что и думать о вас, месье. Возможно, вы больны. — Она повернулась к Лукасу. — Если он болен, отвели бы вы его домой.
Де Куфф сел за свободный столик и уронил голову на ладони. Сония подошла и села рядом:
— Ну, Преподобный, пойдем.
— Я рассказал им о
— Знаю, — сказала Сония. — Я была там.
— Я сейчас свалюсь, — проговорил Де Куфф.
Монахиня присела напротив них.
— Думаю, вы действительно больны, месье. Где вы остановились? — спросила она Лукаса по-английски. — В отеле?
Уроборос, который висел и на шее Де Куффа, явно огорчал ее.
— Если бы я мог отдохнуть минутку, — сказал Де Куфф. — Что-то я вдруг страшно устал.
— Вы должны понять, — заговорила монахиня мягче, — ситуация очень опасная. Интифада продолжается. Каждый день происходят инциденты. Это может стать опасным. Вы меня понимаете?
— Мы понимаем, — ответил Лукас.
Монахиня все трудилась над золотой тесьмой, скреплявшей Де Куффово свидетельство о крещении.
— Вы, должно быть, видели других таких же, — предположил Лукас.
— Да, — ответила монахиня. Она посмотрела на его шею: не носит ли и он цепочку с уроборосом. — Много, — сказала она (с облегчением, подумал Лукас, поскольку змия не увидела). — Но с такими глазами — никогда.
— Он хороший человек, — сказала Сония. — Любит святые места.
— Да уж похоже на то.
— Надо бы перевезти его из Мусульманского квартала, — сказал Лукас. — Для людей главное — территория, и точка. Кто-нибудь нападет на него.
— Хорошо, давай перевезем его на сегодня ко мне в Рехавию, — предложила Сония. — А там подыщем ему место.
Стоя над Де Куффом, сестра Сиона развернула свидетельство, которое он дал ей.
— «Церковь Святого Винченцо Феррери, Нью-Йорк, Нью-Йорк», — вслух прочитала монахиня. — А-а… — протянула она, словно ей мгновенно все стало ясно, —
Как-то утром в своей квартире в Рехавии, среди вещей, напоминавших ей о голоде, эпидемии и войне, Сония пела Лукасу песню о Мелисельде[217] на испанском и ладино, подыгрывая себе на гитаре.
Он встал рано после бессонной ночи и пришел к ней. Был один из тех дней, когда в Иерусалиме могло быть как в пустыне: росистый прекрасный рассвет и мучительный хамсин[218] после полудня.
— «Meliselda ahi encuentro, — пела Сония. — La hija del Rey, luminosa».
И заканчивала словами: «Если хочешь слушать песню мою, ты должен пойти со мной».
Сейчас, сидя у нее, он понял, как мала вероятность, что в предвидимом будущем в его жизни появится женщина, к которой его тянуло бы сильнее, чьего общества как человека он жаждал бы больше. Он позволил себе приятную мысль: что, если ее доверчивость можно преодолеть? Ну а что касается веры в невозможное, пусть Сония верит за них обоих.
— Я собрала целую группу в приюте в Эйн-Кареме, — сказала она. — Пусть лучше сидят там, чем бродят по Старому городу и нарываются на неприятности.
— Разве он все еще появляется у купальни?
— На рассвете по воскресеньям, — ответила она. — Нанимает машину в палестинском агентстве автомобильных услуг, чтобы его отвозили туда и обратно. Не просто шерут, а парадный лимузин. И за приют тоже платит.
— Наверно, так безопасней, — заметил Лукас, — если думают, что он богат.
— А он богат. И это кстати. И думаю, он обращает водителя в свою веру.
Пока разговор шел беззаботный, Лукас спросил:
— Во что? Я имею в виду, во что вы, оригиналы, верите?
— Во что мы верим? Мы верим, что все есть Тора. Это значит…
— Я знаю, что он подразумевает под этим, Сония. Я слышал его. Это называется платонизм.
— Мы верим, что время перемен пришло. Что рождается новый мир.
— Это то, во что верили твои родители.
— Да, это то, во что верили мои родители. А теперь погляди на меня.
— Они призывали к революции.
— И мы призываем.
— В переносном, так сказать, смысле.
— Нет, приятель. В прямом, к настоящей революции. За исключением того, что она не требует оружия.
— Почему?
