— Уже не знаю, что и придумать, — жаловалась она племяннику, Бонду Евгению. — Он, в смысле Изверг… Психологически Он явно лезет в ее постель, а Куськина, вредина, упирается. Она жаждет его любви и не дает ему себя полюбить. Напротив, дает ему злобный отпор. И что бы я ей ни посоветовала, все делает наоборот. Уже устала ее учить.
Племянник вздыхал:
— Ты учишь такому, что волосы дыбом встают. Даже я, хоть убей, не смог бы воспользоваться твоими советами.
— Да, порой мы учим тому, чего не умеем сами, — соглашалась Далила. — Всегда говорю: к нашим советам нужен огромный совет, как всем этим воспользоваться.
Так родился очередной анекдот племянника — анекдот от Евгения Бонда.
Склочная дама вернулась от психоаналитика и с восторгом сообщает вусмерть запиленному супругу:
— Представляешь, доктор рассказал мне, почему я такая злая, и даже указал, как излечиться!
Муж с надеждой:
— И в чем же дело?
— Оказывается, я совершенно не виновата. Виноваты другие, — радостно поясняет жена. — В детстве меня недостаточно любили родители, воспитатели, учителя. Потом — коллеги, соседи, подруги, ты, дети…
— Короче, как это можно исправить? — деловито перебил даму муж.
Она с восторгом:
— Доктор сказал, что как только меня все полюбят, я стану хорошей и доброй.
Муж с ужасом:
— А этот умник не сказал, как нам умудриться такую злую тебя полюбить?
Но у Генриетты Карловны, против всяческих опасений и анекдотов, произошел в судьбе поворот: ее-то как раз полюбили и злую. Да-да, проклюнулись нежные отношения. Проклюнулись резко и неожиданно. Он, Изверг, сосед, не выдержал и сам разрешил психологический спор. Разрешил классическим и элегантным маневром: однажды Изверг остановил неистовый визг Куськиной таким же неистовым поцелуем.
— Дура ты старая, — сказал он, когда оба задохнулись и расплелись.
Куськина открыла рот, чтобы опять завопить, но Изверг поспешно добавил:
— И я старый дурак. Уперся и не хочу честно признаться. Клеюсь, как сопливый пацан.
— Признаться в чем? — опешила Куськина, не решаясь поверить в победу.
— В том, что тебя, старую дуру, люблю, — заявил Изверг, нахально осклабясь и по-мальчишески запуская обе руки в карманы спортивных штанов, разумеется, молодежных и стильных.
Он стоял перед ней, развязно покачиваясь на пятках и выставив вперед свой подтянутый спортивный живот, стоекратно обласканный шальными девицами. На лице его улыбочка хамская, а прищуренный взгляд влюбленно-оценивающе, по-мужски с ее груди на ноги так и скользит. Куськина не устояла, сдалась.
— Чего ты хочешь? — прошептала она.
И он прошептал:
— Сегодня ночью приди, узнаешь.
Она возьми и скажи:
— Хорошо, я приду.
Он возьми и ответь:
— Смотри, я упрямый.
— Ой ли, — насмешливо усомнилась она.
И тогда он пригрозил:
— Отступать тебе некуда. Если ты не придешь, сам приду.
Куськина не возражала, лишь лукаво пропела:
— Посмотрим.
Легко развернувшись на каблуках, счастливой бабочкой улетая в тень сада, она радикулитной спиной и остеохондрозным затылком ощутила его игривый прищур. На этом прищуре на второй этаж (в спальню свою) и взлетела. Устало плюхнулась на кровать и, запыхавшись, охнула — поняла, что не сможет к нему пойти.
НЕ СМОЖЕТ!
«От страха умру! — подумала Куськина, прислушиваясь к биению сердца. — От страха, инфаркта, инсульта, тахикардии или… Что там бывает еще в моем возрасте?»
Придумать причину она не успела: зазвонил телефон. Дрожащей рукой сняла трубку, а там!..
Он: Изверг, сосед!
Смеется:
— Ну что, передумала?
— Это ты, трус, передумал! — прокричала Куськина и отбросила трубку, словно змею.
Но из трубки понесся его нежный голос.
— Все ясно. Перепугалась. Хорошо, сам приду, — по-доброму рассмеявшись, заверил Изверг и ласково, елейно добавил: — Ну, чего ты боишься, глупенькая? Я не кусаюсь.
Генриетта Карловна снова схватила трубку, яростно поднесла ее к уху и гаркнула:
— Да! Я боюсь! Очень боюсь!
— А тебе-то чего бояться, — бросил невозмутимо Изверг. — Это я должен осечки бояться. Осечка — бич нашего возраста.
Куськина, подобрев, миролюбиво осведомилась:
— А девиц своих не боялся?
Изверг ревность ее оценил и радостно рассмеялся:
— А чего их бояться? Девицы, они дурные, неопытные, им халява сойдет, а ты женщина умудренная и с характером. Если выйдет осечка, житья мне не дашь. Знаю, на что иду, потому долго решался.
— Ладно, — зажмурив глаза, выдохнула она. — Приходи, я действительно жду.
— Когда?
Изверг спросил так обыденно, что Генриетта Карловна успокоилась и, осмелев, вдруг призналась:
— Хуже всего, когда это искусственно.
Он согласился:
— И сам непринужденность люблю. Хочешь, приду неожиданно?
— Приходи, но я тебе не открою.
— Как же я попаду? — испуганно спросил Изверг.
«Вот он и мой!» — обрадовалась Генриетта Карловна и сочинила:
— А ты в дверь позвони. Если я на звонок не отвечу, это значит, что дверь открыта. Я в прихожей оставлю свет, а по лестнице тебе придется красться в потемках.
Изверг насторожился:
— Зачем?
— Так романтичней, — заверила Генриетта Карловна, не решаясь признаться в том, что ей попросту стыдно.
