Рита мрачно смотрела на него, сжимала ключ в кулаке. Черников принялся шарить одной рукой по карманам, нашел несколько монет. Хотел кинуть их в автомат, но Рита не пускала, преградила Черникову дорогу и молчала.
— Ритка, не делай глупостей, — тихо сказал Черников, — это того не стоит. Да, неприятно и противно, даже очень. Но могло быть гораздо хуже, уж поверь.
— Мне радоваться? — перебила его Рита. — Радоваться, что эта мятая сволочь меня не убила, а просто по его приказу взломали дверь и перерыли всю квартиру? Я очень рада, честное слово. Дай сюда.
Она попыталась вырвать у Черникова сумку, но тот ловко увернулся, и Рита оказалась зажатой в угол. Черников уперся рукой в стенку возле ее головы, наклонился, и тут Рита разревелась. Сил даже стоять ровно не осталось, ноги подкашивались, слезы лились сами собой, стало тяжело дышать. Черников испугался, закрутил головой, зашептал тревожно:
— Не плачь, не надо, ну что ты, что ты. Ну прости, если я фигню сказал, только не реви. Да что ж такое…
Девушка за стойкой если и видела Риту, то сделала вид, что ничего не замечает. Уткнулась в монитор на стойке и притихла, как мышь под веником. И сидела так почти четверть часа, пока Рита приходила в себя. Слезы высохли, дышать стало легче, ноги уже не подкашивались. Черников пристально посмотрел на нее, отступил и протянул ей сумку. Рита прошла мимо него к лифту, нажала вызов. Черников оказался рядом и снова подал Рите ее сумку.
— Не тяжело? Донесешь? — Рита вошла в кабину, потянулась к кнопке третьего этажа.
— Не вопрос. — Черников шагнул в кабину и сам нажал кнопку.
Номер был в конце коридора, довольно далеко от лифта. В коридоре лампы горели через одну, по стенам и потолку прыгали жутковатые тени. Рита открыла номер, вошла, осмотрелась. Девушка не обманула, вид отсюда был на миллион долларов, если бы кто-то заплатил этот миллион за пребывание в их дыре. Домов напротив не было, город лежал внизу как на ладони, весь в мерцающих огнях под мокрым снегом. Рита отдернула шторы и поняла, что свет можно не включать, хватит и городских огней. Справа от лоджии помещался телевизор с двумя креслами рядом, слева довольно большой столик, а в дальнем, самом темном углу напротив окна стояла огромная кровать. Черников быстро осмотрелся и поставил сумку на стол. Рита скинула пальто и достала бутылку, взяла со столика стакан и налила себе почти половину.
— Куда тебе столько, — Черников отобрал у нее коньяк и налил себе. Рита вдохнула божественный запах и снова едва не упала. Господи, из чего они его делают, как? Нет, понятно, что шампанское делается только в провинции Шампань, коньяк — в одноименной провинции, но все равно это магия, вот стреляйте — но магия чистой воды. И отпила немного.
Черников не сводил с нее взгляда, тоже чуть пригубил и выдохнул с довольным видом.
— Вещь…
— Фигни не держим. — Рита заметила под столом что-то вроде сейфа, открыла — это оказался мини-бар. Кола, шоколадки, чипсы и орехи моментально оказались на столе, Рита взяла себе шоколадку и уселась в кресло. Черников стоял у окна и все смотрел на город, не мог оторваться. Рита сделала небольшой глоток, коньяк таял на языке как шоколад, но все равно было еще холодно, а пальцы точно судорогой свело. Вспомнила, как покупала этот коньяк, и вино заодно, несколько бутылок отличного французского вина. Если и продавать душу дьяволу, то за шабли или совиньон, оно того стоит.
«Это дерьмо, дорогая», — раздался вдруг в голове голос матери. Рита точно снова видела ее перед собой: в тот день она прилетела из тура по Франции, вся легкая, радостная, нагруженная подарками — вином и косметикой, разбирала чемодан. Разбирала и рассказывала матери и про Аркашонский залив, про устричные фермы, об океанских приливах в Сен-Мало, о замках долины Луары и бескрайних песках в дельте Сены, где великая река сливается с Атлантикой, о том, что вино, сделанное из винограда с вершины холма, гораздо дороже вина из винограда равнины. Мать слушала ее, не перебивала, кивала, моргала из-под очков, а когда Рита выдохлась, сжала кулаки, ссутулилась и принялась так ходить по комнате.
— Ну все, это был последний раз. В последний раз ты съездила, никуда больше не поедешь. Денег не будет, времени не будет, заболеешь. В последний раз, в последний раз…
Она повторяла это как заведенная и все смотрела на Риту и улыбалась при этом, особенно когда говорила этот свой «последний раз». И от отпуска не осталось ничего, точно и никуда она не уезжала, не проехала и не пролетела несколько стран и много тысяч километров, этот «последний раз» придавил ее, как плита к земле. А потом мать открыла шабли.
— Что это за гадость? — бросила она, едва вдохнув запах белого вина.
— Это бургундское шабли.
— Это дерьмо, дорогая, — мать скривилась от первого глотка, — настоящее дерьмо. Если у тебя нет вкуса, это не значит, что его нет и у меня. Тебя в роддоме подменили, наверно, в кого ты такая кляча уродилась — не пойму. Вроде родители приличные.
Золото Бургундии полетело в раковину, следом мать швырнула бокал, и у него от удара отломилась тонкая ножка.
