Лара открыла конверт, размотав старомодный шнур вокруг пуговицы. Запустила руку внутрь и вытащила кремового цвета билет с надписью золотым тиснением – то самое приглашение, которого Мурье пытался добиться повторно и сошёл с ума. И вот оно, на её кровати, манит её.
Присев на корточки, Лара заглянула под дверь посмотреть, стоит ли кто-то в коридоре. Никакой тени там не было, и она подошла к двери и заглянула в дверной глазок – коридор был пуст.
Билет лежал на середине кровати.
– Я о тебе наслышана, – сказала ему Лара.
Через несколько минут она подняла билет. В руке он ощущался тяжёлым, не похожим на обычную бумагу. Лара с силой потянула за уголок, но плотный материал не поддавался. Она попробовала снова, и из самого кончика как будто выступила жидкость. Она посмотрела на свои пальцы. Это кровь? Лара понюхала гранатово-красное пятнышко у себя на пальце и в ужасе уронила билет обратно на кровать. Уголок у него кровоточил.
– У тебя идёт кровь?..
Не осталось ни одного билета в Тайный Цирк. Кроме этого.
Альтаказр сказал, что найдёт её. И, похоже, нашёл.
25 мая 1925 года
Несколько дней назад Отец сделал кое-что очень необычное. Во время большого выступления перед всеми артистами он объявил, что
У меня не слишком вызывает доверие вся эта затея с Эмилем. Отец редко делает что-либо, не желая ничего получить взамен. Он утверждает, что у всего две стороны. Необходим баланс.
После того как Эмилю разрешили посещать наши репетиции, в качестве модели для первой картины он выбрал меня.
На первом сеансе я позировала в костюме цвета морской волны, расшитом коричневым бисером. Я предпочла бы свой фирменный розовый костюм, но Эмиль обожает цвет морской волны, по его мнению, этот оттенок оживляет мои глаза. Часами сидеть неподвижно и позировать было невероятно изматывающе, но меня приводило в волнение, что он разглядывает меня с таким пристальным вниманием. Теперь, кажется, я наконец поняла любовь Эсме к художникам. Настолько интимно было чувствовать на себе взгляд Эмиля. Он изображал меня очень правдиво, он как будто выбрал и тщательно изучить меня, и одновременно по-новому пересоздать в красках. Каждый вечер, когда он показывал, как продвигается работа, я видела, как уязвимы мы оба: он – из-за ответственности, которую берёт на себя как художник, я – открываясь его искреннему, честному видению. Хоть я и не такая невероятная красавица, как сестра, в том, как точно Эмиль уловил момент моего наивысшего напряжения: перед подъёмом к трапеции, где я лишь предвкушаю выступление и реакцию публики, – он запечатлел не только мой образ, но и мою истинную сущность.
Во время работы он нередко сосредотачивался на отдельных частях моего тела – руки, ноги, но я замечала в нём всё: его белую рубашку со следами краски на рукавах, которые он закатывает, чтобы я не видела пятен; его способность часами работать в тишине, молча; мужественный подбородок, который явственно выдаёт его досаду, когда Эмиль расстроен из-за какой-то детали. И эти глаза – грустные, болотно-зелёные глаза, внимательный жадный взгляд. Чем ближе подступал финал наших сеансов, тем дольше мы смотрели друг на друга, пока наконец не обнаружили, что просто сидим в тишине, воспринимая друг друга, слушая дыхание.
30 мая 1925 года
Сегодня Эмиль попросил меня сопровождать его в «Ле Селект». Была тёплая ночь, так что множество людей сидели на веранде на плетёных стульях. Внутри посетители толпились, как в переполненной столовой. Монпарнас больше не соответствовал всеобщим романтическим представлениям. Слыша американскую и немецкую речь, я понимала справедливость высказывания: теперь здесь больше туристов, чем художников.
