Нимандра пробрала дрожь. А это вообще Араната? А вдруг какой-то демон занял ее место – и все же руку он узнавал. Прежняя, такая знакомая в неземном прикосновении. Словно перчатка, в которой ничего нет… да нет, руку можно чувствовать – крепкую, настоящую. Ее руку, которая была, как и все у Аранаты, загадкой, он любил.
Поцелуй, который она подарила – похоже, вечность назад, – он еще ощущал, словно попробовал что-то чужое, что-то настолько далекое, что даже нет надежды когда-либо понять, что это. Поцелуй, сладкий, как благословение… но Араната ли благословила его?
– Араната…
– Почти пришли – ты станешь меня защищать, Нимандр? Я могу пробиться, но недалеко. Это все, на что я способна. А она… настаивает. Она
– Кто? – спросил он, ощутив вдруг озноб. – Кто приказывает тебе?
– Ну как – Араната.
– А кто… кто ты?
– Ты защитишь меня, Нимандр? Я не заслуживаю этого. Моих ошибок легион. Свою боль я превратила в ваше проклятие, проклятие для всех вас. Но время извинений миновало. Мы стоим в прахе свершенного.
– Пожалуйста…
– Вряд ли я смогу пробиться, чтобы противостоять
Маленькая рука, сухая и холодная, странно успокаивающая своей отстраненностью, вдруг показалась хрупкой, как фарфоровая.
Он пытался разобраться в том, что услышал.
– Нимандр, у меня остался только ты.
– Нимандр, мы пришли.
Слезы текли по опустошенному лицу Провидомина. В ужасе от своей беспомощности, тщетности усилий против такого врага, он шатался от каждого удара, отступал, а если смеялся – о боги, он смеялся, – в этом звуке не слышалось веселья.
Он не испытывал гордости с самого начала – по крайней мере, не показывал ее перед Искупителем, проявляя смирение, – но каждый солдат, в ком осталась хоть капля мужества, втайне уверен в своей доблести. И хотя он не лгал, говоря себе, что сражается за бога, в которого не верит, отчасти это ничего не меняло. Не имело значения. И в этом таился секрет его гордости.
Он удивит ее. Озадачит тем, что сопротивляется гораздо дольше, чем она могла предполагать. Он будет сражаться со стервой до конца.
Как жестоко, как благородно, как поэтично. Да, об этой битве сложат песни, а сияющие лица с сияющими глазами в будущем храме из белого чистого камня с радостью будут готовы разделить славное торжество героического Провидомина.
Он не удержался от смеха.
Она разбивала его на кусочки. Удивительно, что хоть какая-то часть его души еще способна осознавать себя.
Ему не удавалось даже притормозить ее. Клинки настигали его, по три, по четыре сразу. Его разбитому телу даже некуда было падать – удары со всех сторон не давали ему повалиться.
Он потерял меч.
А может быть, потерял и державшую оружие руку. Он и сам не знал. Он ничего не ощущал, кроме узла насмешливого знания. Одинокий внутренний глаз, не мигая, уставился на его жалкое «я».
А теперь она, наконец, должно быть, отбросила свое оружие: ее руки вцепились в его горло.
Он заставил себя открыть глаза и увидел ее смеющееся лицо…
А значит, он… он плакал. Это чересчур для насмешки. И у него не осталось ничего, кроме жалости к себе.
Ее руки сжали его горло, оторвали от земли и высоко подняли. Она смотрела на него, выдавливая последние капли жизни. Смотрела и смеялась в его заплаканное лицо.
