«Ну, дорогой муженек, откуда они у тебя? Кто тебе их дал, или — что вероятнее — у кого ты их украл?»
Она знала, что если на него надавить, Тор выдаст истину. Но ей не хотелось так поступать. Успешный брак предполагает святость личных секретов. Когда столь многое разделено, следует сохранить при себе хоть что-то. Крошечные тайны, будем откровенны — но тем они драгоценнее.
Тизерра гадала, не предвидит ли муж потребность в подобных вещицах. Или это всего лишь очередной приступ природной склонности собирать сокровища, причуды одновременно разъяряющей и очаровывающей, забавной и потенциально опасной (таковы все лучшие наш черты).
Магия выводила на поверхности фарфоровых шаров бесконечные едва заметные узоры. Еще одна необычная черта. Зачарованные припасы. О чем думали Синие Моранты? Да уж, о чем они вообще думают?
На Крюппа взирали два пустых кресла — ситуация совершенно необычайная и весьма неприятная. Некоторое время назад они были заняты. Скорч и Лефф наскоро выпили по кружке, прежде чем отправиться к месту службы, на ночное бдение у ворот загадочного имения загадочной госпожи. Ох, воистину тревожащая парочка. Яростно нахмуренные лбы выражали нехарактерную мыслительную активность. Они глотали горький эль словно воду, не обмениваясь обычными благоглупостями. Следившему за их уходом Крюппу все это напомнило приговоренных на пути к виселице (или к венцу). Лишнее доказательство нечестности мира.
Но честность, будучи удобным обманом, является и понятием изменчивым, склонным вольно и беспорядочно блуждать по завиткам ракушки эго; когда одно течение столкнется с другим,… ну что же, честность покажет себя, монету с одной стороной. В злосчастном этом столкновении отыщем истоки всех типов конфликтов, от полонивших материки войн до соседской свары из-за криво поставленного забора.
Но к чему философские блуждания? Никакого воздействия на привычные дороги жизни, насколько можно судить. Пропустим их и перескочим к следующей исполненной мрачного значения сцене, в которой нахохленным стервятником входит в «Таверну Феникса» никто иной, как Торвальд Ном. Стоит на пороге, рассеянной улыбкой отвечает на небрежное приветствие Сальти, идет к бару, где Миза уже цедит для него кружку. Протянутая рука Торвальда схвачена у запястья, Миза привлекает его к себе и шепчет тихие слова, по — видимости, важные; Торвальд морщится и неохотно кивает — такого ответа достаточно, чтобы Миза выпустила его.
Подбодренный таким способом Торвальд Ном подошел к столику Крюппа и плюхается на стул. — Все плохо, — сказал он.
— Крюпп поражен, дражайший кузен Раллика, твоей жалкой жалостью к себе, твоим пессимистическим пессимизмом. Ужас, кривящийся Торвальд так замарал свой мир, что поражены даже ближайшие его приспешники! Гляньте! Темное облако уже застилает путь Крюппа. Необходимы жесты, изгоняющие подобное воздействие! — Тут Крюпп помахал рукой с малиновым платком, словно крошечным флагом. — Ах, так намного лучше. Будь уверен, Торвальд друг Крюппа, что «плохо» не так плохо, как могло бы быть, даже если оно действительно плохо.
— Раллик оставил письмо. Он желает меня видеть.
Крюпп насупил брови и попытался склониться над столом, но живот не позволил, так что он снова откинулся назад, на миг встревоженный возможностью чрезмерного разрастания объемов — но ведь это вопрос формы мебели, а значит, дела не так уж плохи, слава богам! — Не подлежит сомнению, Раллик желает всего лишь радостно поприветствовать давно потерянного кузена. То есть, утверждает Крюпп, не о чем беспокоиться.
— Видно, ты мало знаешь, — отвечал Торвальд. — Однажды я сделал нечто ужасное. Жуткое, отвратительное, порочное. Я подозреваю, что если он меня отыщет, то убьет. Как ты думаешь, почему я вообще убегал?
— Пролет в многие годы шириной ослабляет любой мост, пока он не рассыпается от толчка. Если не от толчка, то от бешеного удара кувалдой.
— Ты поговоришь с ним за меня? Крюпп?
— Разумеется. Но, увы, Раллик сделал Крюппу нечто ужасное, жуткое, отвратительное и порочное, и Крюпп не склонен прощать.
— Что? Что такое он сотворил?
— Крюпп будет думать думу кое о чем, достаточном для надежного защемления спускового крючка намерений, чтобы арбалет смог лишь бессильно и отчаянно коситься в твоем направлении. Тебе, дорогой друг, нужно будет лишь широко распахнуть объятия в нужный миг.
— Спасибо, Крюпп. Ты настоящий друг. — И Торвальд выпил залпом.
— Да, настоящий, хотя в данный миг и не стоЯщий. Крюпп благословляет тебя, но, увы, не предметом коллекции, специально предназначенной для того Синими Морантами — о, если бы Крюппу удалось самолично лицезреть эти исключительные и воистину уникальные знаки почитания! Сальти, сладкая милашка, не пора ли ужинать? Крюпп сгорает от нужды! О, и еще графинчик урожая…
— Постой. — Глаза Торвальда Нома остро заблестели. — Откуда, во имя Худа, ты о них узнал? И как? Кто тебе рассказал… никто не мог рассказать, потому что это тайна!
