Идти туда где страшно, верить друзьям, защищать тех, кому ты нужен легко и просто, как бы тебе ни хотелось, чтобы все было наоборот. Хорошо, что есть друзья. Плохо, что у них есть тайны. Еще хуже – у них есть проблемы. Боги затеяли игру, а полный растяпа становится в ней ключевой фигурой. От него зависит судьба мира на краю времени.
«Тари-тари-та-ри». Опять маман включила свою музыку с птичками.
Ее ежедневные медитации почти не раздражали меня, может, самую малость, когда я опаздывал на занятия, а чистые футболки прятались где-то в недрах бездонного шкафа. Пение птиц в маминой спальне говорило о том, что беспокоить ее нельзя: все равно ничего кроме сурового взгляда из-под пряди белых волос или полного игнора не добьешься.
Но сегодня выходной, можно было бы и не медитировать на полную громкость. Такое чувство, что проснулся посреди леса. Только настоящие птицы так не орут, они поют красиво и мелодично. Это она специально, чтобы я побыстрее помыл полы и свалил в магазин. Вечно то пылесосит ни свет ни заря, то пакетами под дверью шуршит.
Ну не могу я встать в семь утра в воскресенье!
Конечно, для человека, который с пяти часов на ногах, я могу показаться жутким лентяем. Но, блин, я же каждый божий день учусь допоздна. Готовлюсь к долбаным экзаменам, чтобы поступить в долбаный институт. Знаю, что стать физиком мне не светит: рылом не вышел, вернее, тем, что за ним. За рылом, в смысле. Поэтому буду поступать на философский. Предел мечтаний.
Да что ж так громко-то?! И холодно. Еще и окно открыла, чтобы утро у меня было не только добрым, но и здоровым. Короче, оторвалась по полной. Ладно, встаю, уже сейчас глаза открою, все равно больше не уснуть.
Вот – правый. Черт!
Черт-черт-черт. Это что за спецэффекты? Прямо перед носом ползает божья коровка. Да не по подушке, а по траве. Левый глаз открылся сам собой – от удивления.
Лежу на земле, в самом, что ни на есть настоящем лесу. Охренеть, простите, – холодно же и мокро. Роса. Точно роса, самая настоящая, мать ее, роса. Я сел так быстро, что у меня голова закружилась. Тело затекло в неудобной позе, холодная сырость пропитала одежду. Божья коровка подняла красные крылышки и улетела.
Я зажмурился. Открывать глаза было страшно. В голове не было ни одной мысли, как такое могло произойти, что, заснув в своей кровати, проснулся я посреди леса, наполненного бесноватыми орущими птицами и божьими коровками.
Господи, пусть это будет сон, я вынесу мусор, буду мыть за собой посуду, поступлю на философский, я буду кем угодно, хоть учителем литературы, как Марина Леонидовна. Только, пожалуйста, пусть я буду дома, а в соседней комнате будет маман, в позе лотоса слушающая из дешевой колонки голоса ненастоящих птиц.
Собрался с духом и снова открыл глаза. Лес никуда не делся. Он стал еще ярче, громче и начал пахнуть чем-то сырым и душным.
Пробродив несколько часов, порвав футболку в безуспешных попытках преодолеть бурелом, исцарапавшись и вспотев, я уже потерял надежду найти хоть какие-нибудь признаки человека – не было ни тропинок, ни срубленных деревьев. Лес был первозданным и диким.
И тут я услышал голоса.
Когда в кустах и елках, окружавших небольшую полянку, показался просвет, я присел на корточки и прислушался. То, что я услышал, мне совсем не понравилось.
Во-первых, я довольно быстро понял, что разговор идет обо мне. Во-вторых, говорившие явно знали о моем присутствии и не скрывали этого, словно я был пустым местом, или мухой, сидящей на куче оленьего дерьма. Этого добра я за несколько часов блуждания по лесу насмотрелся предостаточно, один раз даже наблюдал сам процесс. Кажется, местные олешки совсем людей не стесняются. А хуже всего был тон, которым они меня обсуждали – не олени, естественно, а голоса за кустами, – презрительный и злобный. Что уже говорить о содержании разговора: эти двое спорили, сразу меня укокошить или сначала схватить и продемонстрировать соплеменникам.
Я не видел говоривших, но голоса принадлежали молодым людям, возможно, парням моего возраста. Один был довольно эмоциональным, он то и предлагал порешить меня на месте. Второй говорил спокойно, совсем, я бы сказал, без эмоций. Он настаивал на том, что меня нужно взять в плен.
Стоп. Я сказал соплеменникам? Мы же не в прериях, я понимаю их язык, хотя звучит он как-то странно, словно говорят с акцентом. Куда бы меня не занесло, есть, в конце концов, законы. Наверно.
Кажется, тот, что хочет меня втихаря укокошить, звучит убедительнее. Черта с два. Я так просто не дамся, лучше умру в лесу от голода или пойду на корм диким зверям, чем какие-то недоумки будут распоряжаться моей жизнью. Сидят в глухой дыре и думают, что им все позволено.
