Это был зал со сводом, который разделялся на три части двумя рядами толстых пилястров. Он походит на какую-нибудь подземную церковь, с тремя нефами, и очень велик. Одна сторона немного как бы пошатнулась, но, кажется, подперта хорошо: это та самая сторона, которая примыкает к «пианто» и, вероятно, к обвалившейся части галереи, которую открыли мы с Тартальей; потому что вода, которую мы там видели, проникает сюда и образует в этой части кухни прекрасный резервуар в уровень с помостом. Вода бежит по помосту, крутится между обломками развалин и исчезает в тёмной расщелине с таинственным шумом. В другом боковом нефе топились в эту минуту две из четырех громадных печи, дым которых проникал на террасу «казино». Приятный запах, которым наслаждался Тарталья, объяснялся здесь достаточными причинами. Кроме поваренка, принявшего меня при входе, большой повар с черной бородой, величавый, будто сам владыка преисподней, двигался медленно вокруг печей и надзирал за дюжиной кастрюль, выглядевших очень приятно.
Не было ни двери, ни окна, ничего, что могло бы изобличить существование этой огромной кухни, которая достаточно нагревалась и снабжалась воздухом посредством своих больших печей, Все прежние выходы были заложены деревянными брусьями, толщина которых равнялась глубине амбразур; только в центре большой, средней части зала находилась широкая лестница, которая вела вниз в перистиль, замыкавшийся аркадой с низким сводом. Этот перистиль устлан соломой, и четыре добрые лошади были привязаны там, точно в конюшне; но всего любопытнее в этой резиденции был конец центральной части, служивший помещением самому господину и устроенный следующим образом:.
В полуротонде, несколько более возвышенной над почвой, чем остальная часть здания, стояла большая мраморная чаша, вероятно, соответствующая наружному фонтану, находящемуся у подножия контрфорсов террасы. Из этой чаши с перерывами била в тростниковую трубочку струйка воды. Горшков двадцать с цветами окружали этот фонтан, То были довольно обыкновенные парниковые цветы и несколько маленьких апельсиновых деревьев; но слабый запах этих растений подавлялся испарениями растопленного жира и рыбы, варившейся на вине, — испарениями, так приятно щекотавшими обоняние Тартальи и обильно наполнявшими атмосферу, в которую мы были введены.
Впрочем, полуротонда, где уже был накрыт стол, представляла вид некоторого комфорта, хитро завоеванного у печального запустения здания. Холодные стены были обтянуты старыми коврами, футов десять в вышину. Пол был устлан рогожами, а под столом длинношерстными козьими шкурами. Большая софа, ветхость которой была прикрыта растянутыми поверх плащами, и четыре кресла, на которых вместо чехлов набросаны были белые десертные салфетки; довольно безобразное пианино, поставленное для предохранения от сырости на эстраде, устроенной из некрашеных досок; большая жаровня с горящими угольями, которая припекала бедный инструмент с одной стороны, между тем как с другой он зяб от соседства фонтана, — обстоятельства, достаточно объяснявшие мне, почему он казался мне так фальшив; великолепный письменный стол a la Pompadour с набором из розового дерева, до половины уже выпавшим, и с позеленевшей медной оправой; очень изящный туалет из дорожного несессера, расположенный на деревянном белом столе, который был покрыт вместо салфетки большим кашемировым кашне; железная кровать, покрытая стеганым одеялом из индийского ситца с цветами и огороженная старыми ширмами; гитара с тремя только уцелевшими струнами; стол, накрытый посередине и уставленный старинным фаянсом, разрозненным и выщербленным, но и в этом виде еще очень дорогим; наконец, как предмет роскоши и вкуса, маленькая миртовая беседка, в которой поставлен amorino из белого мрамора; таковы были обстановка и украшения этой импровизированной комнаты. Все остальное служило вместе кухней, прачечной, конюшней и помещением для слуг, постели которых, состоявшие из доски, связки соломы и плаща, были очень опрятно расположены на колоссальных базах пилястров.
Повторяю, вся эта опись составлена мною не вдруг, потому что в первую минуту, при переходе из темноты к яркому свету факелов, освещавших весь этот зал, и свеч, блиставших в той части, где был накрыт стол, если я и видел что-нибудь, то решительно ничего не мог понять и сообразить, кроме разве того, что следовало отвечать на вежливые приветствия какого-то господина, который подбежал встретить меня и предупредил меня, что он не сам хозяин, а друг князя, и приглашал меня с собой в салон.
Этот салон — вы уже знаете его — было пространство, заключавшееся между софой, креслами, пианино, фонтаном и жаровней.
Этот господин, лицо которого сильно шевелило во мне какое-то живое воспоминание и перед которым слуги сторонились, называя его signor dottore, шутливо просил у меня извинения в том, что вел меня через кухню, конюшню и людскую.
