Зима в Юрюзани прошла для Серафимы спокойно. Правда, не было вестей от Данилушки, но она знала из разговора с Мейером, что учится он где-то в Германии и должен вернуться не раньше осени будущего года. В конце мая на завод приехал новый хозяин — Петр Сергеевич Дурасов. Получив богатое наследство, он бросил службу и вышел в отставку в чине секунд-майора. Это был высокий, с военной выправкой мужчина с нафабренными усами, пышными баками на помятом лице, с бесцветными навыкат глазами, носивший мундир нараспашку и тесные рейтузы, плотно облегавшие худые, жилистые ноги, обутые в тяжелые ботфорты. Аграфена Ивановна вышла за него замуж наперекор родительской воле.
— Мот и картежник, — узнав о новом зяте, заявил Мясников присмиревшей жене, которая, по словам Ивана Семеновича, «проворонила» Груню.
— Дурасов из хорошей дворянской семьи, — робко заметила та.
— Хошь, я тебя завтра графиней сделаю. Были бы деньги. А этот стрекулист на богатое приданое позарился. Ему Груня нипочем. А ты, квашня, что смотрела? Щелкнул шпорами офицерик, поцеловал тебе ручку и раскисла. Тьфу! — плюнул в сердцах Мясников. — Кабы знал, в скиты бы ее отправил. Но снявши голову, по волосам не плачут. Зови Аграфену в воскресенье с мужем, — закончил Иван Семенович и вышел.
Дурасов после женитьбы быстро охладел к Аграфене Ивановне и зачастил к своим друзьям по полковой службе. Встречи обычно заканчивались диким кутежом где-нибудь за Волгой. Через несколько дней, опухший от пьянства, он тайком пробирался в свою комнату, валился на диван и приказывал коротко Фролке:
— Елею!
Слуга, подставив стул, взбирался на него и тянулся к иконостасу, перед которым на медных цепочках висели три елейницы в виде парящих голубей. В спинки птиц были искусно вмонтированы чашечки для елея. Масло Дурасов давно уже вылил и наполнил их крепкой настойкой. Решился он на эту операцию по простой причине: ключи от буфета хранились у Аграфены Ивановны, а она предусмотрительно прятала их подальше.
— Итак, начнем евхаристию[4], — принимая елейницу из рук Фролки, произносил он торжественно.
— Ты не забыл, дурья голова, припев?
— Никак нет-с, — угодливо отвечал малый.
Хозяин начинал:
Фролка подхватывал:
Выпив, Дурасов тыкал пальцем на вторую елейницу.
— Изыми, — изрекал он.
Набрав в легкие воздуха, Фролка выводил:
— Третью! — командовал хозяин.
Фролка с увлечением заканчивал:
Елейница ставилась на место. Вдрызг пьяный Дурасов ложился на диван, Фролка стягивал обувь со своего господина и на цыпочках выходил из комнаты.
На утро Петр Сергеевич уже бодро входил, в комнату жены.
— Вот что, Груня, — стараясь говорить как можно мягче, обращался он к ней. — Завтра я уезжаю на заводы. Надо же мне посмотреть, что там делается.
Аграфена Ивановна вздыхала.
— Что ж, съезди, посмотри. Хозяйский глаз нужен везде. Только долго там не живи. К осени домой возвращайся. Скучно мне без тебя. Сысоича-то возьмешь? — спрашивала она озабоченно.
— Придется взять. В заводском деле, как ты знаешь, я новичок, а Сысоич пуд соли съел на этом.
Сысоич, о котором шла речь, был когда-то правой рукой покойного Мясникова. Старый приказчик до тонкости знал все заводское хозяйство. После смерти Мясникова он остался у Аграфены Ивановны и пользовался ее неограниченным доверием. Вот и сейчас, узнав, что муж едет на заводы, она долго совещалась с Сысоичем и на прощанье сказала:
— Поглядывай за моим-то. Как бы не закуролесил.
— Ходу не дам. Споткнется, поправлю, поставлю опять на место, будь спокойна, — промолвил старик.
— На тебя вся надежда, Сысоич. Дай бог тебе здоровья. Поезжай.
В Юрюзань приехали ночью. В доме Мейера засуетились. Гостю отвели лучшие комнаты. Сысоича поместили во флигеле, где жил приказчик. Весть о приезде нового хозяина быстро облетела заводской поселок.
Утром возле управительского дома собралась большая толпа. В ней были и баты из соседних деревень, приехавшие на завод с углем. Стояли они обособленно, перебрасываясь короткими фразами.
Барин еще спал. В открытом окне, положив лапы на подоконник, лежал дурасовский сеттер Игрек, равнодушно смотревший на толпу.
— Ребята, гли-кось, хозяин в окне, — раздался чей-то молодой насмешливый голос.
— Где? Где? Да ведь это собака, — разочарованно произнес второй парень.
— А какая разница? Лаяться, поди, оба умеют.
— Будет вам бухтеть, зубомои! — прикрикнул на ребят какой-то старик в кожаном фартуке, видимо, кузнец. — Вот услышит уставщик, волком взвоете.
