— О, как вы смелы, мессир Алигьери! — в притворном восхищении воскликнул Гвидо, когда Данте, взяв самый большой кубок, наполнил его до краев. — Но пора платить за свою смелость. Мое вино пьют только прекрасные дамы и поэты. Нескольких удачных строк все же будет маловато для такого кубка. Читай сонет и, если он будет удачен, — ты получишь мою искреннюю дружбу. А если он окажется превосходен — наша дружба протянется на века.
Данте уже давно излагал в стихах сны, в которых к нему приходила дочь Портинари, но еще никому их не читал. Теперь он решился:
Гвидо долго молчал. Потом заметил с кислой усмешкой:
— Придется считать тебя лучшим другом, вот только не знаю, как долго. Все зависит от тебя, друг мой. — И он пронзительно посмотрел в глаза собеседнику.
— Как Бог даст, — ответил Алигьери, отведя глаза, — спасибо за дружбу, отныне я тоже буду считать тебя первым в ряду друзей.
— Так ты любишь ее? — разочарованно произнесла Примавера, подошедшая к нему на очередной поэтической вечеринке. — Какова же цель твоей любви, если ты не ищешь соединения со своим, так сказать, предметом?
Данте посмотрел в лицо своей даме-ширме. Она явно чувствовала себя уязвленной оттого, что не стала этим самым «предметом».
— Мы уже соединены в других мирах, — объяснил он, — а здесь мне необходима лишь ее приветливость, как некое доказательство… бессмертия, наверное…
Примавера хмыкнула:
— По-моему, ты просто безумец.
Она сделала несколько шагов прочь, потом остановилась и сказала тихо, но отчетливо:
— И вот еще что: не ходи ко мне больше.
Стояло чудесное лето — нежаркое и не сильно дождливое. Еще никогда Данте не чувствовал себя столь счастливым. Он не только преодолел свои греховные помыслы, не приносящие ничего, кроме страданий, но и значительно продвинулся в прославлении Госпожи. Теперь мадонну деи Барди знала вся Флоренция. И не только как достойную особу безукоризненной репутации, творящую дела милосердия в богадельне, построенной ее отцом, — в общем, почти святую, но и музу молодого Алигьери, спорящего за звание первого поэта города с самим Гвидо Кавальканти.
Данте чувствовал гордость, когда ему рассказывали, как она проходила по мосту и дети осыпали ее розовыми лепестками. С тем же затаенным чувством восторга, с которым когда-то в детстве наблюдал за игрушечным космосом из коралловых четок отцовского должника, он строил ее мистический образ в знаках и цифрах.
Отчего-то ему казалось, что его возлюбленной соответствует число девять — совершеннейшее, согласно учению Птолемея о девяти движущихся небесах. К сожалению, в дате ее рождения не было ни одной девятки. Он смотрел ее гороскоп по аравийскому обычаю и по летоисчислению, принятому в Сирии, но тщетно: коварная девятка ускользала. Тогда он вычислил день ее зачатия и — о радость! — у него получился девятый месяц года. Поразмыслив еще, он решил посчитать обороты ее планеты в XIII веке — тоже получилось девять!
Стараясь не спугнуть сладостный трепет в груди, он пошел к Гвидо Кавальканти — поделиться своим открытием.
— Она все-таки девятка! — воскликнул Данте, едва переступив порог роскошного кабинета.
— И что? — кисло отозвался первый поэт.
— Как что? Число «три» является корнем девяти, так как без помощи иного числа оно производит девять. Таким образом, если три способно творить девять, а Творец в Самом Себе — Троица, то следует заключить, что Беатриче при зачатии сопровождало число «девять», дабы все уразумели, что она сама — чудо и что корень этого чуда — чудотворная Троица.
— А-а-а… — рассеянно протянул Гвидо и, кликнув слугу, велел ему принести побольше вина.
Первый поэт пребывал в хмуром расположении духа. Сегодня утром он, по обыкновению, вышел на улицу, дабы вдохновиться свежим видом пополанских девушек, направляющихся на мессу в Санта-Репарате, и повстречал Корсо Донати. После того как Барон привел к победе флорентийцев на Кампальдинском поле — народ уважительно переименовал его в Большого Барона. Это не улучшило и без того тяжелый нрав Корсо. Теперь он не мог появиться на людях без того, чтобы задеть или унизить кого-нибудь. А уж своим врагам и вовсе не давал прохода.
