А в это время вокруг постели Данте суетились родственники и друзья. Даже Джованна пришла, не побоявшись пересудов. Лекаря-банщика давно уже сменил доктор медицины, лучший во Флоренции, но и он не мог задержать жизнь, уходящую из тела Алигьери.
— Неужели он не доживет до Рождества? — всхлипывала мачеха.
Раньше мадонна Лаппа не особенно любила пасынка, но к старости сердце ее смягчилось. К тому же, несмотря на бесконечные поэтические попойки, он все же неплохо вел семейные дела. Родовые земли и дома давали доход даже больший, чем при старом Алигьеро. Ее родной сын оказался куда менее предприимчивым.
— Боюсь, о Рождестве речи не идет, — вздохнул доктор медицины, — он ведь совсем не ест. При таком истощении ему недотянуть и до второй недели Адвента.
…Наконец все ушли из комнаты, оставив под дверью служанку — на случай, если больной захочет пить. Липкая мгла видений на время оставила Данте, и он с некоторым удивлением рассматривал знакомые предметы.
Тут дверь открылась без скрипа и вошел Луций.
За эти 12 лет птичник совершенно не изменился. Такой же поджарый с худощавым лицом — аристократично-благородным с одной стороны и страшно изуродованным — с другой. Он приветственно кивнул, мутно мелькнув бельмом. Пройдя к столу, по-хозяйски уселся прямо на столешницу. Поинтересовался, разглядывая лист бумаги с недописанной канцоной:
— Ну что же ты, умираешь, значит? А какой в том смысл?
— Моя возлюбленная мертва, — ответил Данте, удивляясь легкости, с которой произносились слова. После того обморока он обычно говорил с трудом. — Мой город опустошен, как вдовица, лишенная всякого достоинства. Зачем мне жить?
— Опустошен не город, а твоя душа, — возразил птичник, — а все потому, что ты зарыл в землю свой главный талант. Ты ведь можешь властвовать над происходящим, а вместо этого — покоряешься ему. Все могло произойти совсем по-другому. Симон деи Барди мог стать изгнанником, а Джемма — умереть, отравившись несвежей пищей. А тебя могли ранить в сражении и отвезти в больницу Фолько Портинари, где тебя выходила бы его благочестивая дочь.
— Замолчи, — прервал его Данте, — зачем мне слушать, как могло бы случиться, когда оно уже случилось?
Луций пронзительно глянул единственным глазом:
— Даже сейчас ты можешь встретиться с ней, поверь мне.
— Когда я закончу земное существование? — усмехнулся больной. — Так к этому все идет, недолго уже осталось.
Птичник повернулся изуродованным профилем. Алигьери показалось, что глаз, подернутый бельмом, ожил, приняв лукавое выражение.
— И вовсе не нужно умирать. — Он заговорщицки подмигнул. — Главное, начать правильно действовать. Тебе покорятся другие миры. Если захочешь — я помогу. Ты знаешь, как меня найти.
— Так что же мне делать? — с мольбой в голосе спросил Данте.
— Найди меня и спроси. Ты знаешь, как.
С этими словами Луций встал и внезапно пропал.
…Служанка, невесть почему задремавшая среди дня под дверью больного, пробудилась от криков. Поспешно вскочив, она вбежала в комнату. Хозяин скорчился на кровати, с ужасом прижимая к груди распятие:
— Пина, зачем ты позволила ему войти ко мне?
— Кому? — перепугалась девушка.
— Этому… кривому… ты видела его?
Служанка расплакалась:
— Господин, простите! Сон нашел на меня, не знаю почему. Не наказывайте, Христом молю!
На шум прибежала мадонна Лаппа. Оглядела больного, выглядевшего еще более удручающе, чем вчера. Задумалась, не позвать ли священника.
— Лучше принесите поесть, — слабым голосом попросил Данте.
— Пресвятая Дева, неужели?! — обрадовалась мачеха. — А что именно тебе приготовить? Может, седло ягненка? Или яблочный пирог?
— Мне по-прежнему противен вид любой еды, — признался пасынок, — но вид ада еще отвратительнее. Поэтому буду стараться не умереть. Принесите, что есть.
…Прошла зима, наступила весна. Данте уже не считался больным, но прежняя живость не вернулась к нему. Целыми днями он редактировал и приводил в порядок сонеты и канцоны, вдохновленные ушедшей дамой. К ним прибавились два стихотворения на ее смерть — одно, заказанное ее родственниками, другое — по велению сердца.
Тоска не отступала. Однажды, проходя мимо Меркато-Веккьо, Алигьери увидел в толпе знакомый страшный профиль с бельмом и будто окаменел. Птичник шел медленно, будто плывущий корабль. Данте точно знал: если сейчас профиль повернется здоровым глазом — случится что-то непоправимое. Но Луций не повернулся. Он так и проплыл мимо, вглядываясь в Данте мертвым зрачком, причем один раз веко странно дернулось, будто подмигивая.
Тем же вечером Алигьери собрал кое-какие пожитки и переехал во францисканский монастырь при церкви Санта-Кроче. Его там хорошо знали — еще при жизни Беатриче, интересуясь философией, он частенько заглядывал в монастырскую библиотеку.
…Ему выделили замечательную келью, окошечко которой выходило прямо на цветник монастырского сада. Лучи солнца, пробираясь между ветвями деревьев, играли с красочным богатством цветочных лепестков, и весь день звучало птичье пение. Не тревожные вскрики ласточек из прежней грешной жизни, а умиротворенные трели садовых соловьев.
