Думая об этих тринадцати ненавистных песнях, Данте говорил с венецианским дожем. Он объяснил дожу, что Кангранде ожидает поэму и поэтому уж точно позаботится о покое в Равенне, а у самого Кангранде много союзников в других итальянских городах. И пусть венецианские дожи сами решают, как лучше: забыть про глупого пирата, которого уже наказали равеннские власти, или ввязываться в долгую утомительную войну. От поэта веяло мрачной уверенностью. Дожи подумали и решили сделать вид, будто пирата не существовало.
Обратно он поехал, желая сократить дорогу, болотистыми низовьями По. Пробираясь сквозь туман, думал о том, как, не меняя пришедших во сне стихов, написать финал, соединяющий его с Беатриче. И вдруг его озарило: он вернется на землю и будет оставшееся время искупать грехи праведной жизнью, а потом, может быть…
Конь резко вздыбился, скинув седока. Чертыхаясь, Данте поднялся. С костюма стекала вода и грязь, мгновенно он промок до нитки. Стуча зубами от холода, Алигьери снова забрался в седло и начал оглядываться в поисках жилья. Но вокруг до горизонта расстилались болота. Ему пришлось ехать в мокрой одежде несколько часов, прежде чем он достиг ближайшего селения.
Ночью у него начался жар. В полубреду он взывал к Беатриче:
Ему нравилось. «Вот так-то лучше!» — шептал он, дрожа и натягивая на себя негреющее одеяло. Но вдруг вспомнил: он уже писал эти строки, они входят в те отверженные 13 песен, спрятанных в тайнике.
Через пару дней за ним приехал сын Пьетро, каким-то чудом узнавший о болезни отца и отыскавший его. Было уже поздно. Больной никого не узнавал, призывая Гвидо. Когда правитель Равенны пришел к своему подопечному, тот закричал на него:
— Не ты! Я зову Гвидо Кавальканти. Пусть он перестанет мстить мне. Это он завел меня в болото…
К исходу третьего дня больной пришел в сознание, но был совсем слаб.
Монахиня Беатриче стояла у его изголовья и утешала его:
— Отец, ты выздоровеешь! Бог милостив.
Он посмотрел на нее и вымученно улыбнулся:
— Ничего не выйдет. Она отказалась быть моей. Она ко мне свой обратила взгляд. И вновь — к сиянью Вечного Истока.
— Кажется, опять бред, — прошептал Якопо.
— Нет, — вздохнула Антония-Беатриче, — он просто видит нечто, недосягаемое для нас.
Через несколько дней Данте Алигьери отпевали в базилике Сан-Франческо, куда он так часто приходил в последние годы. На похороны приехал Кангранде делла Скала.
— Какой ужас! — сказал он да Поленте. — Поэма осталась незаконченной.
— Да, — ответил правитель Равенны, — но мне гораздо более жаль автора. Теперь моя жизнь станет пустой.
С этими словами он возложил на голову усопшего лавровый венок, восстанавливая справедливость, нарушенную неблагодарными соотечественниками великого поэта.
После похорон да Полента призвал к себе сыновей Данте и в присутствии Кангранде попросил их завершить «Комедию». Пьетро и Якопо стояли, ошарашенные, не зная, как ответить. Да, они баловались стишками, но взяться за столь явный шедевр?
Правитель Вероны вмешался и намекнул: бенефиции выделялись им только ради отца. Теперь, дабы сохранить доход, придется сделать эту работу.
Растерянные братья шли домой. Особенно переживал Якопо, не имевший в последние годы другого дела, помимо редакторской помощи отцу. Пьетро хотя бы был неплохим юристом.
…Якопо остался ночевать в доме отца. Он долго не мог заснуть и лишь под утро провалился в тяжелый сон. Вдруг кто-то схватил его за руку, в глаза ударил яркий свет, который исходил от одежд человека, стоящего перед ним. Он узнал отца и, дрожа от страха, спросил:
— Ты закончил поэму?
— Закончил, — ответил тот и, без усилия выдернув сына из постели, повел его в свою спальню. Затем прислонился к стене и исчез.
Якопо проснулся в своей комнате на полу и тут же побежал к брату. Вместе они обыскали спальню Данте и увидели, что одна стена прикрыта циновкой. За ней обнаружилась потайная ниша, в которой лежала рукопись — отсыревшая и уже начавшая покрываться плесенью.
Братья осторожно вытащили ее. Это были последние недостающие песни.
— Неужели это свершилось? — произнес Пьетро шепотом, словно боясь спугнуть чудо. — Поразительно! Господь не допустил горя человечества. А оно было бы велико, если бы такой грандиозный труд остался бы незаконченным.
