Данте снова мельком взглянул на его лицо, отвратительное и неудержимо притягательное. Сейчас незнакомец сидел вполоборота, задумчиво озирая Флоренцию, купающуюся в свете заката, и показывал собеседнику свой благородный римский профиль. Но мальчик знал: с другой стороны черты безобразно перекошены, а глаз съеден бельмом.
«Как-то нехорошо, — вдруг подумалось Дуранте, — я рассказал ему почти всю свою жизнь, а в ответ не услышал даже имени».
— Кстати, прости, я настолько преисполнился сочувствием к твоему страданию, что даже забыл представиться, — отозвался тот, будто услышав, — меня зовут Луций. Можно Лука, если тебе так удобнее.
— Почему… удобнее? — растерялся мальчик. — Луций — обычное имя.
— Неважно. Ты не ответил на вопрос.
— На какой? Ах да… ну, конечно, мое положение безвыходное. Ее отдают за какого-то Симоне деи Барди.
— А тебя? Женят на ком-нибудь?
— На какой-то Джемме. Даже имя противное.
Луций резко повернулся к Дуранте. Луч закатного солнца упал на уродливую половину лица и угас, столкнувшись с мертвым глазом.
— Ты ошибаешься. Джемма значит — драгоценность.
Помолчав немного, он добавил:
— Я могу помочь тебе. Хочешь?
В глазах снова защипало. Тяжело сглотнув, мальчик кивнул.
— Тогда завтра не позднее полудня приходи ко входу в Меркато-Веккьо.
Меркато-Веккьо — старый рынок… Как часто Данте ходил туда в детстве вместе с Паолой! Покойная служанка покупала там продукты и пробовала разные вина, расплачиваясь за дегустацию прибаутками, срамными песенками и просто сплетнями. Болтала она так заразительно, что ей всюду охотно наливали, вследствие этого ее походка быстро утрачивала твердость. Своего воспитанника она тоже не обижала, покупая ему засахаренные фрукты и шерстяные мячики. Сколько радости они приносили тогда!
Уже на подступах к базару улочка оказалась запружена народом. Мальчика пару раз толкнули. Какая-то дородная донна наступила ему на ногу. Интересно: как найти в этой толпе вчерашнего собеседника?
Он уже зашел на территорию рынка. Вдруг, перекрывая гул, послышалось многоголосое птичье пение, будто Меркато-Веккьо превратился в весенний лес. Данте удивленно завертел головой, ища источник звука, и увидел множество клеток, стоящих на прилавке и просто на земле. Рядом с маленьким птичьим городом сидел Луций.
— О, наследник дома Алигьери пожаловал, — поприветствовал он мальчика, — ну садись, торгуй, а я пока схожу по своим делам.
Дуранте вспыхнул от обиды и разочарования.
— Хм, — сказал Луций, — ты ожидал от меня подарка? А зачем мне помогать тебе бесплатно? Разве мы друзья?
Сутулая спина торговца, раскачиваясь, удалялась. Мальчик сидел, сердито закусив губу, и глядел на землю перед собой, по которой неторопливо ползла букашка. Вокруг шумела толпа. Над площадью гордо высился знаменитый дворец Тосиньи, украшенный тонкими мраморными колоннами и уходящей далеко в небо главной башней.
Внезапно Дуранте улыбнулся пришедшей мысли и торопливо начал открывать клетку за клеткой. Он уже представлял, как радостно взмоют к небу маленькие арестанты и какое злобное лицо будет у Луция. Но птицы не торопились покидать клеток. Выращенные в темницах, они испуганно жались к стенкам из прутиков. Наконец маленькая серая мухоловка робко вылетела наружу, но нетренированные крылья оказались слабы. Пролетев несколько шагов, птичка упала под ноги людям, снующим между прилавков. Мальчик метнулся к ней, но поздно: кто-то уже успел наступить на серое тельце.
— Не уберег птичку… — прошамкала старуха, выбирая трясущейся рукой бобы из корзины, — лучше б не заводил, коль не смотришь.
— Попробуй все же поторговать, — послышался откуда-то голос Луция, — а то так и не услышишь совета насчет твоей подружки.
Дуранте оглянулся, но птичника не увидел. Тогда с каким-то злым азартом он закричал:
— Птицы, певчие птицы! Самые сладкоголосые певуньи! Берите!
И подумал: если отец сейчас увидит его — наверняка выгонит из дому. Тогда уж точно не придется жениться на этой Джемме из противного рода Донати.
Так он сидел, глядя в землю, и выкликал покупателей. Птиц становилось все меньше, а кучка денег росла. И вот осталась последняя клетка. Ею заинтересовалась девочка лет семи. И тут Дуранте заметил, что дверца не заперта и птичка с любопытством оглядывает выход черными бусинами. Ему вдруг отчаянно захотелось вернуть утраченную веру в птичье свободолюбие. «Лети же, глупая!» — мысленно начал он уговаривать маленькую узницу.
— Что за птица? Сколько стоит? — спрашивали родители девочки. А он беззвучно внушал пернатому созданию, что крылья, данные Богом, не подведут, надо только поверить и броситься в безбрежную синеву.
— Эй! У тебя клетка открыта! — закричала девочка. — Ты плохой продавец.
— Мальчик, закрой клетку, мы хотим купить у тебя…
«Скорее же!» — почти крикнул он, видя, как детские руки тянутся к плетеной дверце. Раздалось тихое «фррр!», и птичка радостно взмыла над толпой.
Девочка, надув губки, жаловалась матери:
— Зачем ему разрешили торговать?
Мать не отвечала, ее внимание поглотила узорчатая ткань на соседнем прилавке.
