Гвельфская картина мира, складывающаяся из множества мелких общин, в каждой из которых жизнь обустраивается по-своему, нравилась Данте значительно меньше, но он называл себя гвельфом, не решаясь нарушить семейной традиции. К счастью, в университете конфликт между политическими партиями переживался не столь остро, как во Флоренции. Студенты жили более интересными вещами.
— Зачем ты меня сюда привел, — спросил Данте товарища, — смотреть на облака?
— На облака, разумеется, — хихикнул Чино, — и чуть ниже. Смотри, вон красотка из рода хозяина этой башни. Подойдем, познакомимся?
Мимо действительно проходила молодая девушка в дорогой зеленой накидке. Данте хмыкнул:
— Хозяина какой именно башни? Надеюсь, Гаризенды? А то еще заставят построить такую же!
— В каком смысле? — удивился Чино.
— Ты что, не знаешь эту историю? — Алигьери усмехнулся. — Один молодой человек влюбился в дочку богача, и ему пришлось построить самую высокую в городе башню, чтобы папаша отдал за него дочку. Удивительный осел!
Он расхохотался так громко, что девушка обернулась и, ускорив шаги, скрылась за башенным углом.
— Ну вот, — обиженно протянул Чино, — ушла. И ты все напутал. Азинелли вовсе не осел, а хозяин вьючных ослов. Он действительно построил башню для будущего тестя, когда нашел клад в реке.
Данте пожал плечами:
— Конечно, осел. Кто же тратит клад на тестя?
— Правда? — Чино разыграл неподдельное удивление. — А по-моему, осел это ты. Из-за тебя мы упустили такую красотку! Ну ладно, не злись, еще красивее найдем, — поспешно прибавил он, видя помрачневшее лицо друга. — Ты, Данте, сам не свой в последнее время. Зачем сегодня опять сидел со свечой всю ночь? Я видел, перед тобой не было ни книг, ни писчих принадлежностей.
— Я… размышлял, — неохотно ответил Алигьери. — Ну пойдем, послушаем магистров, заодно попикируемся стишками.
Они ускорили шаги и скоро затерялись в толпе студентов. Развлечься стихосложением не вышло. Вечером, когда закончились лекции, к Чино подошел профессор и предложил провести диспут на тему истории римского права. Пистойя, который спал и видел, как бы получше зарекомендовать себя, помчался в библиотеку готовиться. Данте же отправился в свою комнату и снова всю ночь смотрел на пламя свечи.
Наутро Чино да Пистойя выступал перед собранием профессоров и студентов. Алигьери в аудитории не было, это уязвило докладчика. «Вот она, флорентийская дружба, — думал Чино. — Как развлекаться, так пожалуйста, а проснуться пораньше, чтобы поддержать товарища, сил не находится».
Диспут получился на славу. Чино достойно ответил на все вопросы, ни разу не сбившись и не спутав ни одного имени или даты. Разгоряченный успехом, он шел с другими студентами через внутренний двор университета, продолжая рассказывать о римском праве, и вдруг увидел Данте. Тот стоял, трогая рукой темно-красную стену, и что-то шептал.
Пистойя, оставив спутников, подошел к нему.
— Прискорбна твоя нерадивость, друг мой… — начал он и осекся, увидев мрак в глазах товарища. — Что-то случилось?
— Из Флоренции приезжал посланник, — ответил Алигьери, — я должен вернуться на родину.
— Как? Ты же подаешь надежды! Я слышал, как отзывался о тебе магистр.
— Придется оставить надежды вместе с учебой, нужно заботиться о брате с сестрой и мачехе.
— Отец?
Алигьери кивнул:
— Его больше нет.
— Да покоится его душа в мире, аминь. — Чино сочувственно обнял друга. — Ты, верно, почувствовал беду, потому и полуночничал при свече.
Данте отстранился:
— Почувствовал? Скорее уж я ее накликал. Видишь ли, я как раз сидел, смотрел на огонь, как завороженный, и все представлял его смерть.
Пистойя замотал головой:
— Даже и не думай о таких глупостях. Он был уже давно мертв, когда ты смотрел на свечку. От Флоренции до Болоньи несколько дней ходу.
— Почему же «ходу»? Гонец был на лошади. И потом, — Алигьери тяжело вздохнул, — я ведь думал о его смерти не только последние два дня.
— Все равно предчувствовал, — не сдавался Чино. — Родные души всегда слышат друг друга на расстоянии.
Данте неприятно расхохотался:
— Родные души?! Как же! Для меня в нем нет ничего родного. Уверен — мой прапрадед Каччагвида сильно бы расстроился, узрев такого потомка. Который, предав благородную кровь, погряз в ростовщичестве.
Чино с удивлением смотрел на своего товарища. Тот всегда казался сдержанным. Так обрушиться, и на кого? На родного отца!
— Вас, флорентийцев, не поймешь, — наконец отозвался он, — то вы возводите изворотливость в высшую доблесть, а то собственная родня для вас недостаточно благородна. Кстати, разве не отец давал тебе деньги на обучение?
Алигьери глухо подтвердил:
— Давал, верно. Но я их не проматывал, тратил, как он велел, мне стыдиться нечего.
Он помолчал и добавил:
— Давай перейдем на более приятные темы. Я хочу сделать стихотворный портрет Болоньи. Но для этого нам нужно пойти к башням. Будем писать стихи с натуры, чтобы не упустить важных изменений.
— Изменений? В башнях? — рассмеялся Чино. — Да они простоят как есть до второго пришествия.
