Утвердившись во мнении о поэме Данте как замечательном шедевре мировой литературы, Белинский все чаще стал обращаться к его творчеству как одному из аргументов в своей полемике с оппонентами. После публикации «Мертвых душ» завязался спор критика со славянофилами. Белинский и славянофилы восторженно встретили гоголевское произведение, но очень скоро обнаружились существенные различия в позиции Белинского, с одной стороны, и К. Аксакова, С. Шевырёва – с другой. В своей второй статье «Похождения Чичикова, или Мертвые души…», помещенной в восьмой книжке «Москвитянина» за 1842 г., Шевырёв уверял: «…содержание („Мертвыхдуш“.
С Гомером сравнивал Гоголя и К. Аксаков. «В поэме Гоголя, – писал он, – является нам тот древний, гомеровский эпос; в ней возникает вновь его важный характер, его достоинство и широкообъемлющий размер <…>, мы видим разницу в содержании поэм; в «Илиаде» является Греция со своим миром, со своей эпохою, и, следовательно, содержание само уже кладет здесь разницу, но эпическое созерцание Гоголя – древнее, истинное, то же, какое у Гомера <…> из-под его творческой руки восстает, наконец, древний, истинный эпос…»[306] Белинского сразу же насторожил этот апофеоз эпических начал гоголевского произведения. В сопоставлении «Мертвых душ» с древним эпосом, а Гоголя с Гомером и Данте он увидел желание умалить социально-историческое содержание поэмы, ее разоблачительный пафос и резко выступил против того, чтобы «путать чужих в свои семейные тайны» [VI, 259]. В «Объяснении на объяснение по поводу поэмы Гоголя…» Белинский иронизировал над критикой, которая находит сходство русского писателя с Гомером и Данте, и заявлял: «…а мы, с своей стороны, беремся найти его с добрым десятком новейших поэтов» [VI, 418].
С этим же опасением критика, что рассуждениями Аксакова и Шевырёвачитатель окажется отвлечен от социальной проблематики поэмы, связан спор о жанровом определении «Мертвых душ». В то время, когда К. Аксаков убеждал: «…здесь нечего искать содержания романов и повестей; это поэма»[307], – Белинский со всей решимостью стал утверждать: «…мыещенепонимаемясно, почему Гоголь назвал „поэмою“ свое произведение, и пока видим в этом названии тот же юмор, которым растворено и проникнуто насквозь это произведение» [VI, 419]. Но до полемики с Шевырёвым и Аксаковым он горячо уверял: «…не в шутку назвал Гоголь свой роман „поэмою“ <…>, не комическую поэму разумеет он под нею. Это нам сказал не автор, а его книга» [VI, 220]. Возражения критика Аксакову и Шевырёву имели весьма определенную подоплеку, шла борьба за Гоголя «в духе времени» [V, 62]), и она отнюдь не означала, что Белинский не мог допустить каких-либо аналогий между «Мертвыми душами» и поэмой Данте. Спор о жанровом определении «Мертвых душ», касавшийся также историко-литературных проблем, заставил Белинского высказать свою точку зрения на развитие эпической поэзии. В ответ на замечание К. Аксакова, что «древний эпос, перенесенный из Греции на Запад, мелел постепенно; созерцание изменялось и перешло в описание и вместе в украшение <…>. История укрыла <…> свои великие события <…>, весь интерес устремился на происшествие, на анекдот, который становился хитрее, замысловатее <…>, так снизошел эпос до романов и, наконец, до крайней степени своего унижения, до французской повести»[308], Белинский писал: «…древнеэллинский эпос, перенесенный на Запад, точно мелел и искажался; но в чем – в так называемых эпических поэмах – в «Энеиде», «Освобожденном Иерусалиме», «Потерянном рае», «Мессиаде» и проч. Все эти поэмы имеют неотъемлемые достоинства, но как частности и отдельные места, а не в целом; ибо они не самобытные создания, которым современное содержание дало и современную форму…» [VI, 413–414].
