Эффект невероятный. Аплодисменты сменяются овацией. Буря восторгов грохочет со всех рядов, ибо собственность — это то, чему поклоняются девяносто девять процентов членов Конвента, включая и демократов. И вот теперь сам министр революции определенно выступает в ее защиту.
Одни лишь галереи, занятые беднотой, растерянно безмолвствуют. Санкюлоты не вполне понимают своего недавнего вождя. Неужели он этим кончит?.. Но Дантон добавляет:
— Вспомним затем, что нам необходимо все пересмотреть, все переиздать, что и Декларация прав не совсем безупречна и что она должна подвергнуться пересмотру истинно свободного народа!..
Что ж, теперь и санкюлоты могут кричать «ура!» от чистого сердца. Ведь их кумир прямо указал, что все старое не безупречно и будет пересмотрено, разумеется, во благо простым людям.
Один из лидеров Жиронды, прослушав эту речь, подбежал к Дантону и взволнованно воскликнул:
— Я раскаиваюсь, что назвал вас сегодня утром крамольником!..
Другой, умеренный, немедленно написал своим землякам:
«…
Таково было общее мнение. Но замечательная речь Дантона оказалась подобной «поцелую Ламуретта»[38]: она лишь на миг успокоила страсти.
Противоречия были слишком остры, слишком непримиримы для того, чтобы их могло примирить даже самое изощренное красноречие.
Первое заседание Национального Конвента проходило в обстановке всеобщего восторга. Выступивший вслед за Дантоном Колло д’Эрбуа под новый град аплодисментов призвал к отмене королевской власти. По решению Конвента день 21 сентября стал первым днем первого года республики.
Но уже 23 сентября Бриссо в своем «Французском патриоте» обвинял монтаньяров в том, что они «стремились дезорганизовать общество и льстили народу». А еще через сутки один из соратников Бриссо угрожающе крикнул с трибуны Конвента:
— Пора воздвигнуть эшафот, на котором будут казнены убийцы и их подстрекатели!..
Разумеется, под убийцами оратор понимал «сентябристов», а подстрекателями считал партию монтаньяров в целом.
Так Жиронда начинала войну против Горы.
Впрочем, начинала ли? Скорее можно говорить о продолжении. Ибо борьба в Конвенте действительно лишь продолжила и довела до апогея то, что зародилось задолго до 10 августа.
Это была старая борьба патрициев с плебеями, буржуа — с народом, крупных собственников — с революционными санкюлотами. И она могла кончиться лишь полным низвержением одной из борющихся сил.
Столь быстрое крушение его замыслов привело Дантона к весьма тяжким раздумьям. Он был и собственником и «вельможей санкюлотов»[39], он сидел на Горе, но не хотел драться с Жирондой. Нутром он понимал: ни разгром партии Бриссо, ни ее победа не дадут ничего хорошего.
Его взор все чаще обращался к «болоту»: не там ли обитали самые мудрые и осторожные, все те, кто был готов и поддержать революцию и придержать ее?.. Он бы не прочь, конечно, подсесть туда к ним. Однако он вождь. Он человек действия. Трусливое ожидание ему понятно, но исключено для него.
Он будет снова и снова искать примирения. Но чтобы иметь надежду на успех, надо сдвинуть дело с мертвой точки. Надо и уступить и показать зубы; пряник и кнут — вот в чем высшая мудрость.
Кнут у него готов. Он ударит Жиронду по ее самому больному месту, по федерализму[40].
А пряник?..
Они твердят о «диктатуре», о «триумвирате». Нужно показать им самым наглядным образом, что «триумвират» — это миф, что он, Жорж Дантон, абсолютно внепартиен и не склонен входить в какие-либо группировки. Да ведь, собственно, если строго подходить к делу, никакого «триумвирата» в действительности и нет.
Правда, с Робеспьером Жорж никогда не ссорился и ссориться не станет. Неподкупный — это сила, это человек, который далеко пойдет, так предсказывал еще покойный Мирабо. И хотя сей самолюбивый педант не слишком симпатичен Дантону, но… но судьбе было суждено поставить их в одну упряжку…
Совсем другое дело — Марат.
Жорж вспоминает все свои прошлые отношения с Другом народа.
