Этак мы многих недосчитаемся, угрюмо подумал ярл Огер, бежавший в голове войска. А когда начнется бой, мечей может не хватить…
Он обернулся, заорал, перекрикивая гул падавшего града:
– Свейн, крикни Убби, чтобы шел назад и подбирал отстающих! Пусть хоть под руки их ведет, но дотащит до реки!
Огер едва не добавил – и за ярлом Турле пусть присмотрит! Но промолчал. Старик ему такого не простил бы. Ярл Турле сейчас, должно быть, разъярен, потому что не смог угнаться за сыном и отстал, как только войско отошло от реки…
Воины продолжали бежать. А град все сыпал и сыпал. Дорога давно исчезла под насыпями из ледяного крошева.
– Бегом! Живей! – надрываясь, орали хирдманы.
Ярл Огер упрямо держался в голове войска. Он уже выбился из сил, ему тоже не xваталo воздуха, в груди давно хрипело. Но Οгер не позволял себе сбавить ход. Бежал на подгибающихся ногах, глядя то под ноги – то туда, где за стеной града исчез горевший Конггард.
Лишь бы не сбиться с пути, стучало у него в уме. Там, впереди, Свальд. Сын дерется и ждет подмоги. Если они не прижмут шведов,идущих от фьорда, то Свальду придется несладко. Харальд, қлятый родич, на этот раз схлестнулся не с людьми. Хоть и рассказывает байки про колдунов…
Но многих можно предать – только не собственного сына. И Харальд это знает, потому и оставил при себе Свальда!
Οгер на бегу скривился, выплюнул пару градин, залетевших в разинутый рот. Подумал – к Хели наложниц, родивших сыну лишь пару дочерей. К Хели и те зелья, что он приказал им давать, чтобы избавиться от лишнего приплода!
К Хели и его самого – за то, что весной, когда у баб после зимовья пухнут животы, молодых рабынь из поместья Свальда он втихомолку отправлял на торҗище. И продавал там, благо сын сам просил присматривать за его домом, уходя в поход. Уж больно не хотелось, чтобы девки нарожали щенков со знакомыми глазами – а те потом крутились рядом со Свальдом. Сын мог и признать рабье отребье, у него в голове ветер…
Все верилось, что Свальд ещё заведет себе сыновей, да не от рабыни. Сыновей доброй северной крови, от дочки конунга. На худой конец, ярла! А вышло вон так…
Ярл Огер надсадно выдохнул. И побежал ещё быстрей, стараясь ни о чем не думать.
Харальд поджидал Тора, забравшись на помост. В волне красного людского сияния, катившегося вдоль реки, мерцали два синих огонька. Затем Харальд разглядел еще одну синюю искру, чуть в стороне от огоньков. А потом ещё. И ещё.
И ещё!
Вот почему второй мужик почти не сопротивлялся, мелькнуло у Харальда. Богам не надо драться до конца. Не вышло здесь и сейчас – можно отступить и начать все заново в другом теле. Людей, примеривших ожерелье Фрейи, в войске Ингви должно быть достаточно. Боги его ждали и готовились…
Харальд внезапно ощутил, насколько устал. Штаны – единственная одежда, которая была сейчас на нем – стояли колом, задубев от крови. Снова заныла рана в животе. Змеиная голова опустилась на плечо, повозилась там, устраиваясь поудобнее.
Что, если силы дракона не безграничны, мелькнуло у Харальда. Помнится, Сванхильд, полетав в воздухе и разрушив Биврёст, свалилась на лед замертво. А очнулась после этого нескоро…
Он быстро глянул на руку. То ли сумрак был тому виной,то ли что другое – но ему вдруг показалось, будто по коже ползут светлые пятна. Однако рука тут же снова стала черной.
И все же это был недобрый знак.
Ещё мгновенье Харальд решал, что делать. Слетать к другим воротам, где он оставил фляги, хлебнуть яда родителя? Может, это подстегнет дракона в нем? Но что, если потом силы закончатся ещё быстрей? Когда в костер кидают бересту, пламя вспыхивает жарче – но и дрова после такого выгорают махом.
Зато теперь я знаю, как должны приноситься мне жертвы…
Мысль пришла неожиданно – и Харальд пару мгновений её взвешивал.
То, что случилось с ним сегодня,и впрямь походило на принятие жертвы. Он пил чужую боль, как клещ кровь. Даже сумел дотянуться ради этого до другого конца подворья. И перелил людскую боль в силу. Затем поборол волшебство Нъёрда.
Но использовать удалось лишь тех, кто был ранен в живот и оцепенел – как он сам. Пусть его сковали чарами Нъёрда, а у мужиков руки-ноги свело от холода, сути это не меняло. Они не могли пошевелиться, он тоже.
Ну прямо как Один, зло пролетело в уме у Харальда. Тот пил силу из жертв, задушенных и пронзенных одновременно – потому что сам когда-то провисел девять дней на священном ясене, протқнутый копьем и подвешенный на нем.
Тор, в отличие от отца, обескровливал людей заживо. И любил дикую охоту. Похоже, у сына Одина был свой путь к силе…
Но одно было общим для всех богов. Всем им приносили жертвы, и все они их принимали. Даже Мировой Змей пил чужую боль, когда алое в человеческих телах сияло ярче всего.
Что, если все это – кусoк чужого колдовства, край неведомого узора? И чтобы получить божью силу из чужой боли, надо самому её испытать?
