На душе было благостно, обидчики посрамлены, мир восстановлен. Дарена улыбнулась… и улыбка застыла на лице, медленно угасая. Опираясь о резной столб, за которым совсем недавно сама Дарена пряталась, стоял Ведан. От пореза на его щеке остался лишь тонкий шрам. Заживает как на собаке, и сам он, что пес, скалился, сверкая острыми зубами.
– Доброго здравия, Дарья Глебовна, – с легкой издевкой произнес сокольничий.
Дарена молча прошла мимо.
– Уже не люб, ушкуя охаживаешь, – полетело ей вслед.
– Не твоя забота, – не удержавшись, огрызнулась Дарена.
– Попортит, приходи за утешением, не откажу.
Дарена ускорила шаг, скрываясь за поворотом. Радость победы погасла.
Вадим приехал не просто так, было дело, не требующее отлагательств. Такое, что самому ватаману следовало выехать да посмотреть. Ну и заодно уж глянуть на охотничий рай гороховецких князей, о котором так бойко вещал Ратша. Выехали из града на следующий день после злополучного обеда.
Не ждал, чего уж темнить, Микула, что все так в гостях у княгинь обернется. Знал бы заранее, явился бы один, чтоб не позориться пред своими людьми. Да и не нравились ему перемены после похорон. Одно дело бодаться с хитрой и умной старухой Евпраксией, другое – пытаться поставить на место недалекую, не видящую дальше своего носа Евфимию. Вздорная баба, что зубная боль, разворотит щеку, а прибытку никакого.
И Соломония – отражение матушки. Поначалу будущая жена виделась Микуле в целом приятной – округла, пригожа лицом, румяна щеками, чего ж еще желать? Потом она забавляла его показной враждебностью, которой он просто не придавал значение: «Ну бывают девки дурехи, как без них, справлюсь». Но это все до званого обеда, теперь, кроме брезгливой неприязни, ничего не осталось. Дорогую цену придется заплатить за право с настоящей княжной въехать в Торжок.
А еще Микула корил себя за Дарью, за то, что все больше и больше запутывался сам и впутывал ее. Вместо того, чтоб распушить хвост пред Соломонией, он упорно завлекал сероглазую гордячку и хмелел от этой опасной игры. «Зачем, зачем?!» – твердил ему рассудок. «Да что ж здесь такого, это ж так, не серьезно, да она и сама то понимает, она девка не по годам умная». Просто веселье, легкое баловство – мимо окон пройти да взгляд кинуть, и увидеть, как колыхнулся шелковый убрус, знать, что она там, стоит затаившись, а не успеет отпрянуть от оконца, так озорно улыбнуться, смущая. И все, чего ж срамного?
Так они и баловались, пока вчера вечером случайно не столкнулись в сенях на заднем дворе. Микула, отужинав чем Бог послал со своей дружиной, как и надумал, собрал со стола хлебные корки и пошел, пока никто не видит, подкормить местных псов. Только начинало темнеть, где-то в отдалении, перепутав вечер с утром, горланил петух. Микула толкнул дверь во двор и едва не столкнулся с Дарьей. Она, раскрасневшаяся с мороза, спешила нырнуть в теплую клеть. Оба охнули, отступая. Микула первым взял себя в руки и, нацепив ухмылку волокиты, отодвинулся, пропуская княжью дочку. Дарья чинно поклонилась и поплыла лебедушкой, густая коса колыхнулась, обметая спину. Микула не удержался, да и дернул слегка за косицу и тут же развернулся, как ни в чем не бывало заспешив в дверь. Ох! Что это? Толчок? Дарья, подтянувшись на носочках, отвесила задире легкий подзатыльник в ответ. Ему?! Ватаману?! Девка, пусть и княжья байстрючка?! Да как стерпеть?
Догнав обидчицу в два прыжка, Микула подхватил ее за талию и чуть оторвал от земли. Она взвизгнула. Он тут же отпустил, ожидая, чем же ответит заноза. Опять дурнем обзовет?
Дарья медленно повернулась, а лицо-то строгое, обиженное; глазищи-омуты так и сверкают.
– С невестой своей так бы позаигрывал, – назидательно, как поп на проповеди, проговорила гордячка, – внимание Соломонии уделил бы, а то боится она тебя.
– Мала еще указывать, что надобно, – ворчливо проговорил и Микула.
Оба замолчали. Как-то и не весело совсем стало.
– А ты… а ты, – Дарья чуть споткнулась в речах, – а ты еще лохматый все время, негоже так нарочитому мужу хаживать.
Микула невольно провел пятерней по спутанным волосам и тут же обругал себя, что поддался.
– Так расчесать же некому, – нагло ухмыльнулся он в серые очи, – взяла б да расчесала.
Дарья на миг опешила от развязной шутки, но быстро встряхнулась:
– Так наклоняйся, расчешу, – в тон ему насмешливо отозвалась она.
И оба покраснели, понимая, что переходят черту приличия. Но как устоять?! Микула послушно нагнулся, подставляя буйные кудри. Дарена сняла с пояса гребень и начала бережно расчесывать прядку за прядкой. Какие же у нее ласковые пальчики! Ватаман и княжья дочь играли с огнем, если сейчас кто-то завалится в сени да увидит парочку, как они будут объясняться? Какие разговоры поползут во все стороны Гороховца? Нужно прекратить, немедленно. Но Микула терпеливо стоял, а Дарья его расчесывала, прикусив от старания губу.
– Вот, – улыбнулась она своей работе.
