— О, да, у Хокана очень непростой голос. Но такие голоса у всех здесь. Голос Феликса напоминает фортепианный концерт Моцарта — он всегда полон света, а Сергей… в голосе Сергея звучит Бетховен.
— Не Вагнер?
— Нет, — улыбнулся Фил. — Бетховен мне больше нравится. Что касается Хокана, я еще на приеме почувствовал в нем тоску, пожалуй, можно сказать, какую-то глубокую меланхолию, надрыв, и еще он, похоже любил Хелену, несмотря даже на то, что она страшила его. Я это заметил. Его пугали те вопросы, которые она задавала мне. — Он покачал головой. — Да, Хокан — это скрипка из адажио соль минор.
— Но что ты думаешь о себе? — спросил Ройбен. — Тоже считаешь, что все закончилось хорошо? Ведь чтобы спасти тебе жизнь, обратились к Хризме и ты стал одним из нас.
— Но разве я уже не сказал, что думаю об этом? — осведомился Фил.
— Думаю, в том, что
такой
вопрос я задал дважды, нет ничего страшного.
— Конечно, нет, — ласково ответил Фил. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на сына с улыбкой, в которой угадывалась едва заметная печаль. — Ты так молод, и так наивен, и по-настоящему добр сердцем.
— Разве? Я всегда хотел, чтобы ты стал одним из нас! — прошептал Ройбен.
— Отправляясь сюда, я знал, что делал.
— Но откуда же ты мог это узнать?
— Меня влекла сюда не тайна, — объяснил Фил, — а безумный расчет на то, что вот этим твоим друзьям действительно известен секрет вечной жизни. О, да, я знал, что такая возможность существует. Я довольно долго складывал кусочки мозаики, точно так же, как и мать. И дело не только в той фотографии из библиотеки или явной неординарности тех людей, которые живут здесь вместе с тобой. Не только в тех анахронизмах, которые частенько проскакивают в их речах, и в необычных точках зрения на те или иные вопросы. Черт возьми, мы же сами из-за твоей манеры разговаривать всю твою жизнь то и дело посмеивались, что ты, дескать, подменыш, подброшенный нам эльфами. — Он покачал головой. — Так что ничего удивительного не было и в том, что ты собрал группу друзей, таких же, как и сам, не от мира сего, которые подчас ведут себя и говорят так же необычно, как и ты сам. А вот бессмертие, конечно, завораживает и влечет неудержимо. Что да, то да. Но я не уверен, что до конца верил именно в эту часть моих построений. Сейчас я сам не знаю, во что верил. В то, что человек может обернуться зверем, поверить куда легче, нежели в то, что он будет жить вечно.
— Это я прекрасно понимаю, — сказал Ройбен. — Я ведь и сам чувствую точно то же самое.
— Нет, то, что привело меня сюда, было, пожалуй, несколько приземленнее и в то же время глубже и значительнее. Я отправился сюда, чтобы поселиться вместе с тобой в этом благословенном месте, потому что должен был это сделать! Должен, и все тут. Мне было необходимо отыскать тут укрытие от мира, которому я отдал всю свою продолжительную, тусклую и незначительную жизнь.
— Папа…
— Нет, сынок. Не спорь со мною. Я отлично знаю себя. И знаю, что должен был прийти сюда. Должен был поселиться здесь. Мне было необходимо провести оставшиеся дни в каком-то таком месте, где мне действительно хотелось бы находиться, делать что-то такое, что было бы важно для меня — пусть даже нечто банальное. Гулять по лесам, читать свои книги, писать мои стихи, смотреть на этот океан, на этот бескрайний океан. Необходимо. Я не мог больше жить, постепенно, шаг за шагом, продвигаясь к могиле, жить, задыхаясь от сожалений, раскаяния, горечи и разочарования! — Он громко, сквозь зубы, втянул воздух, как будто ему вдруг сделалось больно. Его глаза были устремлены в какую-то невидимую точку на едва различимом горизонте.
— Понимаю тебя, папа, — негромко сказал Ройбен. — По-своему, пусть юношески, пусть наивно, я почувствовал то же самое в свой первый же приезд сюда. Не могу сказать, чтобы я воспринимал жизнь как безотрадный путь к гробовому входу. Я лишь знал, что никогда еще не жил, что я избегал жизни — как будто меня с детских лет научили принимать решения, препятствующие этой самой жизни, а не способствующие ей.
— О, это очень мило, — заметил Фил. Он перевел взгляд на Ройбена, и его улыбка вновь просветлела.
— Папа, скажи, ты понял то, о чем говорил Хокан? Уловил суть?
— Более или менее, — признался Фил. — Я воспринимал это скорее как сон. Я лежал на земле, земля была холодной, и все же мне было тепло под тем, чем меня укутали. И я слушал его. До меня дошло, что он, не жалея, метал стрелы в Феликса, и в тебя, и в Стюарта. Я слышал его слова. И в основном запомнил их. А потом, ночами, лежа здесь и слушая почти непрерывный шепот Лизы, я собрал их в цельную картину.
Ройбен вдруг почувствовал, что вся смелость, которой он было запасся, куда-то улетучилась.
— И как, по-твоему, в словах Хокана имелся какой-то смысл? Он был прав?
— А ты, Ройбен, как ты сам думаешь?