— Ее убили, — сказал Феликс тем же тихим надрывным голосом. Потом сглотнул и обхватил себя руками за плечи; Ройбен никогда прежде не замечал за ним такого жеста. — Иногда бывает, что жертвы убийств не могут покинуть место гибели.
Они надолго замолчали, а потом Феликс повернулся спиной к Ройбену и подошел поближе к окну.
— О, почему я не вернулся раньше? — надрывно проговорил он. — Почему не дал ей знать о себе? О чем я думал, пока она год за годом оставалась одна?..
— Феликс, умоляю, не вините себя. Вы нисколько не виноваты в случившемся.
— Я бросил ее на произвол судьбы, как всегда бросаю их…
Феликс медленно вернулся к теплу камина и присел на скамеечку для ног, стоявшую перед креслом, напротив Ройбена.
— Не мог бы ты снова рассказать мне, как все это было? — спросил он.
— Конечно. Она смотрела прямо на меня, — сказал Ройбен, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не разразиться сбивчивым потоком слов. — Она была прямо за стеклом. Понятия не имею, сколько времени она там находилась и смотрела на меня. Я никогда прежде не сидел на том диванчике. Мне давно хотелось, знаете ли, сесть на красные бархатные подушки, подобрать под себя ноги, но до этой ночи я так и не сделал этого.
— А она постоянно сидела там, когда была маленькая, — сказал Феликс. — Это было ее место. Я часами работал за столом, а она читала у окна. У нее всегда была там, за занавеской, стопочка книг.
— Где именно? С левой стороны? Она сидела спиной к стене с левой стороны окна?
— Именно так. Левый угол принадлежал ей. Я часто дразнил ее, что она испортит глаза: когда солнце начинало садиться, в том углу делалось совсем темно. А она читала, пока не становилось совсем темно. Она читала там даже в самые холодные зимние дни. Сидела там в халате, поджав под себя ноги в теплых носках. И упорно не желала пользоваться торшером. Говорила, что ей вполне хватает света от этой вот настольной лампы. Так ей нравилось.
— Точно так же там сидел и я, — слабым голосом сказал Ройбен.
Они снова умолкли. Пламя догорело, лишь уголья мерцали в камине.
В конце концов Ройбен поднялся.
— Устал. Такое ощущение, будто пробежал несколько миль. Все мышцы болят. Пожалуй, никогда еще мне так сильно не хотелось спать.
Феликс тоже встал — медленно, неохотно.
— Что же, — сказал он, — завтра я сделаю несколько звонков. Поговорю с ее приятелем из Буэнос-Айреса. Наверно, выяснить, там ли ее похоронили, где она хотела, будет совсем не трудно.
Они с Феликсом вместе направились к лестнице.
— Я хочу еще кое-что спросить, — сказал Ройбен, когда они поднимались по ступенькам. — Почему вы вдруг спустились в библиотеку? Услышали какие-то звуки или что-то почувствовали?
— Не знаю, — ответил Феликс. Проснулся. И ощутил нечто вроде frisson
[4]
, как это называется у французов. Что-то было не так. А потом, конечно, увидел тебя, увидел, как на тебе проступает волчья шерсть. Ты же знаешь, что мы неким неощутимым образом сообщаем друг другу о том, что начинаем трансформироваться…
Они приостановились в темном коридоре перед дверью в комнату Феликса.
— Тебе не будет тяжело остаться одному? — спросил Феликс.
— Нет, нисколько, — ответил Ройбен. — Это был страх не того рода. Я не боялся ее и не ждал от нее ничего дурного. Это было нечто совсем другое.
Феликс не пошевелился, не взялся за ручку двери. Он немного помолчал и сказал:
— Как бы я хотел ее увидеть!
Ройбен кивнул. Конечно, Феликс очень хотел этого. И, конечно, Феликс пытался угадать, почему она явилась Ройбену. Разве мог он не думать об этом?
— Но ведь призраки являются тем, кто способен их видеть, верно? — спросил Ройбен. — Вы же сами так сказали. Кажется, отец сказал то же самое, когда мать как-то раз принялась высмеивать саму мысль о явлении призраков.
— Да, это так, — согласился Феликс.
— Мне кажется, стоит согласиться, что она хочет, чтобы этот дом вернулся к вам.
— Вы так считаете? — упавшим голосом спросил Феликс. Он казался сломленным, его постоянную ненаигранную бодрость как рукой сняло. — Ройбен, с какой стати ей хотеть, чтобы мне что-то здесь принадлежало, после того как я бросил ее?
Ройбен ничего не сказал. Он вновь явственно представил ее себе, ее лицо, страдальческое выражение на нем, то, как она тянулась к нему сквозь стекло. Пожал плечами. И пробормотал:
— Ей больно.
Он вновь взглянул на Феликса и вдруг смутно ощутил, что выражением лица тот пугающе походил на Марчент.
5
Рано утром его разбудил звонок телефона; увидев на экране имя Селесты, он не стал отвечать. В полусне он прослушал оставленное ею сообщение: «… и, думаю, для кого-то это, может быть, и окажется хорошей новостью, — говорила она необычно ровным голосом, — но только не для меня. Я говорила об этом с Грейс и, конечно, учитываю и ее чувства. Как бы там ни было, мне нужно повидаться с тобой, потому что без тебя я не могу принять окончательное решение».
