В половине двенадцатого Феликс снова поднялся. Все как-то сразу посерьезнели и изготовились к не столь веселым размышлениям. Музыку давно выключили. В камин подбросили новых дров. На столе стояли перед кем кофе, перед кем бренди. Выражение лица Феликса было задумчивым, даже философским, но углы рта приподнимались в знакомой улыбке — как всегда, когда он пребывал в хорошем настроении.
— Итак, умирает очередной год, — провозгласил он, глядя в сторону, — в течение которого мы потеряли Маррока, Фиону и Хелену.
Определенно, он намеревался сказать что-то еще, но тут его перебил Маргон.
— Этой ночью я не стал бы произносить имена тех, кто принес смерть на Модранехт даже ради всего мирового добра, — негромко произнес он. — Но назову их ради тебя, Феликс, если ты того желаешь, и ради любого другого, кто хочет оплакать их.
Феликс печально, но с пониманием улыбнулся ему.
— Что ж, — продолжил Маргон, — давайте в последний раз помянем их имена и помолимся за то, чтобы они попали туда, где обретут покой и понимание.
— Да будет так, — подхватил Тибо, а за ним и Сергей.
— И вы, Филип, простите нас, — сказал Фрэнк.
— Простите вас? — удивился Филип. — За что же мне вас прощать? — Он поднял бокал. — За матерей моей Модранехт и за ту жизнь, которую я ныне обрел. Я не намерен возлагать на кого-либо обвинений в злонамеренности и не стану оскорблять вас благодарностью, но в моей истории открылась новая глава.
Раздались нестройные аплодисменты.
Фил опустошил бокал.
— А теперь за наступающий год и то хорошее, чего мы от него ждем, — сказал Феликс. — За сына Ройбена и за светлые перспективы, которые открываются перед всеми собравшимися здесь. За судьбу и удачу, за то, чтобы они были благосклонны к нам, за то, чтобы из наших сердец никогда не улетучилась память о том, чему мы стали свидетелями во время праздника Йоля, первого Йоля, который мы встретили с нашими новыми сородичами.
Сергей издал обычный свой одобрительный рык и подкинул к потолку бутылку с бренди, Фрэнк забарабанил кулаками по столу и заявил, что высокопарности на сегодня более чем достаточно.
— Стрелки подбираются к полуночи, — сказал он, — умирает еще один год, а перед нами, пусть даже мы и не стареем, всегда лежит множество всяких трудностей и коллизий.
— А уж тебя по части высокопарности никто не переплюнет, — отозвалась, негромко засмеявшись, Беренайси. И тут же рассмеялись едва ли не все — без всякой причины, только из-за хорошего настроения и выпитого спиртного.
— Меня обуревает множество идей, — заявил Феликс, — насчет того, что принесет всем нам новый год.
— Хватит идей! — воскликнул Сергей. — Надо пить, а не думать!
— Ну, а если серьезно? — возразил ему Феликс. — Что мы обязательно должны сделать в новом году, так это поделиться историями наших жизней с новыми братьями и сестрами.
— А вот за это обязательно нужно выпить, — заявил Сергей. — Правда, и ничего, кроме правды.
— А кто произнес слово «правда»? — осведомилась Беренайси.
— Лично я не намерен этой ночью слушать никаких подобных россказней, — сказал Сергей. — А вам, молодежь, лучше всего дождаться, покуда Geliebten Lakaien начнут плести свои сказки о корнях и кронах.
— Вы что же такое хотите сказать? — осведомился Стюарт. — Лично я, черт возьми, хочу узнать чистую правду о том, что было. Правду и ничего, кроме правды!
— А я готов слушать все, что угодно, — сказал Ройбен. Фил кивнул и поднял бокал.
И снова все захохотали, как будто было сказано нечто очень смешное.
Феликс же никак не хотел придать финалу вечеринки серьезную интонацию и то и дело провозглашал тосты, подразнивал Стюарта и обменивался шпильками с Маргоном.
Ройбен давно уже отодвинул свой бокал и теперь потягивал кофе, наслаждаясь резкостью его вкуса и кофеиновой встряской, и сентиментально и влюбленно поглядывал на Лауру. Ее синие глаза были полны жизни, и к ним так шло синее платье, что в Ройбене бурно взыграли эмоции. «Еще семь минут, — думал он, глядя на свои наручные часы, которые показывали точно то же время, что и огромные напольные часы, возвышавшиеся в большом зале, — а потом я схвачу ее в объятия и обниму изо всех сил, а она меня, и ты никогда не забудешь этой ночи, этого Йоля, этой Модранехт, этого года, этого времени, когда началась твоя новая жизнь, а с нею и глубочайшие твои любовь и осмысление».
Внезапно во входную дверь громко постучали.
В первый миг никто не пошевелился. Звук послышался снова: кто-то снаружи, под дождем, с силой барабанил в парадную дверь.
— Кого же это могло принести?! — воскликнул Фрэнк и, вскочив, торопливо, словно швейцар, отлучившийся со своего поста, пересек столовую и скрылся за дверью, ведущей в большой зал.
Когда дверь распахнулась, по дому пролетел порыв ветра, взметнувший легкие огоньки свечей, а затем дверь грохнула, закрываясь, послышались щелчки задвигаемых засовов и два, кажется, споривших голоса.
Феликс молча стоял во главе стола с бокалом в руке, как будто бы знал, кто стучал, и заранее предвидел его появление. Остальные прислушивались, пытаясь угадать, кто это. Только Беренайси негромко, но явно испуганно охнула.
