И наконец, римские военачальники должны были сражаться в Малой Азии с династиями, которые претендовали на то, чтобы быть потомками Кира и Дария, - такова, например, Понтийская династия. В триумфальном кортеже после победы над Митридатом, "шестнадцатым потомком Дария, сына Гистаспа, царя персов", фигурировало даже "ложе [пиршественное] Дария, сына Гистаспа" [71]. Среди наиболее близких Митридату людей мы видим его сыновей, имеющих имена Артаферн, Кир, Оксатр, Дарий и Ксеркс [72]. Тот же Помпей также победил "Дария, царя мидийцев" [73]. В триумфе Гая находился Дарий Аршакид [74]. Римляне знали также о царях династии Коммагены, которые, согласно письменным и художественным свидетельствам, связывали себя с Дарием, сыном Гистаспа. Но эти выражения более или менее фиктивных прав наследования не предполагали и не создавали базы для точных знаний об эпохе царствования ахеменидской Персии.
В сущности, то, что знали римляне о прошлом персов, пришло к ним главным образом через очень косвенные отголоски полемики, которую они читали у греческих классиков, в особенности Геродота, а также Платона, Ктесия, Ксенофонта и придворных хроникеров кампаний Александра. И Великие цари у авторов римской эпохи занимают положение слабых, можно даже сказать, анекдотическое. Лишь некоторые персонажи избежали этой участи благодаря главным образом Плутарху и Корнелию Непоту - Артаксеркс II и близкие к нему люди: брат Кир Младший, его мать Парисатида, а также такие сатрапы, как Оронт и Датамес. Среди других царей наиболее часто упоминаются Кир, Дарий и Ксеркс: это произошло благодаря Геродоту, Платону и еще более Ксенофонту с его "Киропедией", который первым создал модель хорошего царя, ставшую известной в классический период и сохранившую этот статус в римскую эпоху.
Если образы Дария и Ксеркса так хорошо сохранились в памяти в виде анекдотов и апофтегм, то это произошло вследствие широкой распространенности нравоучительных анекдотов, имевших отношение к мидийским войнам. Пародийный пассаж в "Мастере риторики" (§ 18) Лукиана показывает, что некоторые эпизоды мидийских войн систематически вносились в сборники анекдотов, построенных на историческом фоне:
"Пусть все твои речи заканчиваются упоминаниями Марафона и Кинегира, ибо без них ничего невозможно добиться, постоянно говори о переходе Афона под парусом и Геллеспонта пешком. Пусть в твоих речах через слово упоминается солнце, которое закрыли от взгляда мидийские стрелы, бегство Ксеркса, Леонид, восхищенный расшифрованной надписью Офриада, Саламин, Артемизион и Платеи".
Таким образом, становится ясно, что ужасная репутация Ксеркса поддерживается и писателями римской эпохи. Анекдоты Валерия Максима, в которых выведен Ксеркс, полностью основываются на его греческом походе. Он остался в памяти только потому, что выведен в упоминающих его exempla как тот, кто принял своего победителя Фемистокла, изгнанного афинянами [75]. Все упоминания о нем весьма неблагоприятны: он не принимает в расчет ни предзнаменования, ни мнение специалистов (магов) [76]; он сносит статуи, похищенные у афинян [77]; будучи "во главе целой Азии", он оказывается неспособным противостоять маленькому отряду решительно настроенных спартанцев и побеждает их только предательством [78], его постигает катастрофа [79] в то время, как он предпринял безумную попытку сковать море цепями [80]; он ответственен за потерю "всей молодежи объединенной Азии, служившей в его армии" [81]; побежденный, он постыдно поддается страху и убегает [82]. У него не только нет здравого смысла, у него даже рассудок помутнен [83], он надут от гордости и отсутствия чувства меры, о чем говорит и его имя (sic) [84]; к поражению и развалу его империи также привела его любовь к роскоши и удовольствиям [85].
Нет никаких сомнений в том, что мидийские войны по-прежнему рассматриваются как показательное событие, сохранившее бесспорную оперативную ценность в идеологических и политических рамках столкновения с парфянами. Но еще чаще в хвалебной литературе римской эпохи приводится в качестве контрпримера эпизод гордыни Ксеркса, который хотел превратить море в континент (мосты на Босфоре), и его окончательный провал. Эти истории были особенно полезны в качестве exempla для тех, кто доказывал уникальность римской власти, которая одна достойна доминировать над всем известным миром, "как на суше, так и на море".
Разумеется, согласно времени и обстоятельствам, прецедент мог быть использован по-разному. В начале V века после Р. Х. Клавдий был убежден, что огромная армия Стиликона, идущая против варваров, является лишь прецедентом, который он считает весьма обнадеживающим:
