– Чего ты плачешь-то? – спросил Генри. – Ты же, наверное, и что-то съедобное можешь вырастить. Яблоки там или орехи. Может, даже два урожая за год. Это надо проверить.
Девушка издала невнятный звук. Генри с трудом понял, что это, видимо, смех.
– Если это хороший дар, какой же тогда плохой, – хрипло выдавила она, и Генри изобразил на лице что-то вроде улыбки. Ей не стоило знать, каким может быть плохой. – Сердце, что, правда нашли?
Генри кивнул. Ему казалось, эта новость должна вызывать у людей радость, но девушка застонала и согнулась так, будто ей сломали позвоночник.
– Мне конец, – выдохнула она. – Я думала… думала, это какая-то болезнь. А она не пройдет, да? Позавчера началось, почти все цветы у меня в комнате разрослись, как никогда в жизни. Я их в окно выбросила, но сегодня после завтрака, после того, как… Я вышла в сад, и вот, они везде. – Теперь она выталкивала слова так, будто не могла остановиться. – Мама меня наверняка ищет. Мне нельзя выходить одной.
– От чего-то они ведь растут сильнее, так? – спросил Генри, и на щеках у нее вдруг проступил румянец, хотя на таком красном от слез лице это казалось невозможным.
– Когда я что-то чувствую. Сильнее, чем обычно, – пробормотала она, затравленно глядя на него. – Грусть, или страх, или.… Неважно. Я даже не могу вернуться домой! Мама увидит. И те, кого по дороге встречу. Позор. Мама спросит про платье. Про туфли. Про всю эту грязь! Девушка должна всегда быть грациозной и сдержанной, а не…
Она опять зарыдала, попытавшись накрыться веером, но Генри его крепко держал. На деревьях громко начали лопаться почки, которые еще не раскрылись.
– Хочешь, я тебе помогу добраться домой так, чтоб никто не заметил? Можем влезть в окно, – предложил Генри, вспомнив, как они с Джеттом когда-то пролезли на постоялый двор. – А потом ты успокоишься, и мы вместе подумаем, что делать.
Девушка перестала плакать, выдохнула – и все вокруг замерло: все цветы, все деревья. А потом ей будто пришла в голову какая-то мысль, и она сняла с шеи нитку блестящих камней и протянула Генри.
– Этого достаточно?
– Оставь себе. Что мне ими, орехи колоть? – Он отвел ее руку. – Не надо. Я помогу, как говорят скриплеры, совершенно без всякой платы.
– Скриплеры не разговаривают, – пролепетала она. – Я слышала, это просто вредители.
– Ты еще много чего узнаешь. Пойдем.
Он выпутал туфли из травы, поставил ее на ноги и протянул ей согнутую руку – спасибо Агате, что подсказала этот прием. Девушка заколебалась, а потом решительно вытерла лицо, шагнула к нему и обхватила его локоть обеими руками.
– Знаешь, а ты не размазня, – сказал Генри, повернувшись к ней. – Ты сильная. Все будет нормально. Все с ума от счастья сойдут, когда увидят, что ты можешь.
Она бледно усмехнулась, и Генри почувствовал что-то непонятное: желание, чтобы разговор продолжался как можно дольше.
– Это вы еще много чего узнаете, – сказала она. – Пойдемте, нам сюда.
Едва увидев стену дворца, к которой они подошли, Генри сообразил: ничего не выйдет. Окно было куда выше, чем он предполагал.
– Мне конец, – подытожила девушка, затравленно глядя вверх.
Отец всю жизнь учил Генри, что безвыходных положений не бывает, и он внимательно осмотрел стену: гладкая, зацепиться не за что, но плющ кое-где уже выпустил ростки. Еще совсем тонкие, с первыми скрученными листками, они крепко цеплялись за стену у самой земли.
– Можешь вырастить плющ так, чтобы он доходил до твоего окна? – деловито спросил Генри.
Девушка посмотрела на него так, будто он предлагал ей встать на голову.
– Я не могу вырастить один цветок. Они просто… или все разом, или ничего.
– В любом деле главное – тренировка, – отчеканил Генри. Советы отца пригождались ему чаще, чем хотелось бы.
Девушка нерешительно стянула перчатки, сжала в горсть тонкие стебли – и ничего не произошло.
– Не могу.
– Скажи это тем цветам в саду, – фыркнул Генри.
– Попробую заплакать. Это точно работает.
– Тогда все зацветет. Кто-нибудь из твоих родичей выглянет в окно и очень удивится.
– Сейчас, я попытаюсь, мне надо сосредоточиться. Подождите, ладно?
Генри кивнул и сел, прислонившись к стене. Она, поколебавшись, опустилась рядом, почему-то изо всех сил стараясь на него не смотреть.
– Какое прекрасное утро. – Она прикрыла глаза, будто спрашивала себя, что она вообще говорит и зачем, но остановиться не могла. – А вот смотрите, какой прекрасный голубь. Такой белый и… и красивый. Как на картинках.
Голубь и правда сидел на ветке прямо рядом с ними и курлыкал, встопорщив перья.
– Да, довольно толстый, – оценивающе сказал Генри. – Я бы его одним выстрелом уложил, но мне нечем, извини.
– Стрелять в голубя? – дрогнувшим голосом спросила девушка.
– Ага, он жирный. Мяса много. Я бы его тебе целиком отдал.
Она прижала руку к горлу, будто ей стало плохо, хотя, что плохого может быть в том, чтобы съесть свеженького голубя, он так и не понял. Девушка была такая худая, что на скулах проступали кости, и Генри вдруг захотелось увидеть, как она ест без своего дурацкого веера. Мысли были какие-то странные, и, чтобы выбросить их из головы, он спросил:
