Он поглядел на осколок меча, который вогнал Зверю в грудь. Любой удар обломком не причинил бы такой твари вреда, – кроме того, что нанесен в самое сердце, а отец учил Генри бить без промаха. На всякий случай он вогнал лезвие еще глубже, так, чтобы оно полностью ушло в тело. Перчатки, которыми он держал лезвие, упали, но они свое дело уже сделали. Если бы он схватил обломок меча голыми руками, он бы его сжег. Собственные перчатки были единственным, что он мог тронуть, не боясь уничтожить.
Зверь рухнул на золото, не отводя взгляда от Генри, будто до последнего не мог поверить, что проиграл. Красный отсвет в застывших глазах медленно гас. Генри натянул залитые кровью перчатки, морщась от отвращения, и кое-как вытащил обломок меча наружу, – вдруг его еще можно будет починить? У него даже не хватило сил удивиться, когда тело Зверя рассыпалось черными хлопьями, похожими на сажу. Они взвились в воздух легко, как снег, и сразу начали оседать.
– Мама, я все сделал, – выдавил Генри, зная, что никто его не слышит.
Грудь распирало таким жаром, что он сел.
«Ты меня провел, – шипел огонь, вгрызаясь ему в ребра. – Думаешь, это сойдет тебе с рук?»
– Думаю, да, – проскрипел Генри, упираясь лбом в колени. – Можешь жечь сколько хочешь, сам знаешь, это ничего не изменит. Я никогда не смогу избавиться от тебя, а ты от меня. Сейчас проиграл, в следующий раз поборешься за победу. По-моему, справедливо, так что заткнись.
И боль нехотя отпустила. Огонь вовсе не был глуп, он знал, что Генри прав. При мысли о том, что больше огонь на обман не попадется, Генри передернуло, но он велел себе об этом не думать. Сегодня все получилось, и этого достаточно.
«Дерись как тот, кто ты есть», – сказала мама, и Генри сразу понял, что она имела в виду. Огонь не позволит ему удерживать меч долго. Единственный способ одолеть Зверя – заставить и его, и огонь поверить, что Генри готов убить врага, как положено разрушителю. Он даже куртку снял только для того, чтобы игрушка своим мерзким голосом отвлекала и Зверя, и огонь, не давала им сосредоточиться, помогала ему самому оставаться в сознании. Эдвард был прав: Фарфоровая беседка давала каждому то, что понадобится больше всего.
Генри вытянулся рядом с черной плешью на полу, оставшейся там, где лежало чудовище, и закрыл глаза, изо всех сил пытаясь снова вспомнить голос матери, – но тот растворился без следа. Когда кто-то рывком вернул его в сидячее положение и прижал к себе, он даже не пошевелился, пока до него не дошло, что запах шершавой куртки под его щекой слишком уж знакомый. Генри медленно отстранился. Отец, бледный и расцарапанный, смотрел на него и улыбался.
– Мне это просто кажется, – без голоса проговорил Генри. – Ты умер.
Отец закатил глаза и положил его голову обратно себе на плечо.
– Бессмертие, знаешь ли, неплохая штука. Хотя ощущение того, как собираются раздробленные кости, я бы приятным не назвал. Помочь ничем не мог, извини, я и спину-то с трудом разгибаю. Оставалось только лежать и верить, что ты справишься. Молодец, отличную партию сыграл.
Генри сильнее прижался к нему, стараясь не разреветься от облегчения. Какое-то время они сидели молча, и Генри уже почти заснул, когда отец встряхнул его и поставил на ноги.
– Отдыхать будем потом, – бодро сказал отец. – Гляди, сколько сокровищ! Уверен, тут можно найти много интересного.
Но Генри интересовало только одно сокровище. Он добрел до того места, где уронил аметист, и поднял его. Может, цветка памяти тут и нет, но он теперь и не нужен. В мире волшебства можно получить ответ на любой вопрос, и сейчас он узнает, жива ли мама и почему он ее забыл. Он прижал камень к лицу, но краски вокруг не стали ярче, время не замедлилось. Генри бросился туда, где были свалены драгоценные камни, набрал полную пригоршню аметистов и уткнулся в нее лицом. Камни раскалились, но больше ничего не произошло. Генри велел себе не паниковать, сосредоточился – и все же уловил отголосок той ясности мыслей, которую чувствовал в первый раз. Вопрос «Что не так?» он и задать не успел – ответ как будто сразу вложили ему в голову.
Мир волшебства, в который вел этот разлом, был словно озеро, из которого мудрецы выуживали ответы – аккуратно, понемногу. Чудовище, возродившись в этой пещере, вылавливало нужные ему сведения куда чаще, но оно было волшебным существом и чувствовало себя в том мире как рыба в воде. А когда Генри с его темным даром ворвался туда во время битвы – это было как бросить в воду огромный валун. Он потревожил озеро, и живая ткань мира волшебства, тысячелетиями не замечавшая эту маленькую прореху, почувствовала ее и начала залечивать.
Больше это место никому ничего не скажет, потому что волшебство покидает его с каждой секундой. Генри запоздало понял, что даже воздух изменился, – его плотность редела, сила, наполнявшая его, уходила туда, откуда когда-то пришла. Генри мысленно крикнул вопрос о своей матери во весь голос, но он уже знал: ответа не будет. Разлом истины закрылся навсегда.
