Тони Бучеру и Мику Маккомасу, которым понравилась эта история.
Он может всё, что хочет, и творит
Дела такие, что глазам не веришь.[1]
Ну, а если природа времени упрятана в такой глубине мироздания, что истинная сущность его навсегда скрыта от нас, то же самое, по всей вероятности, можно сказать и об ответе на вековечный вопрос, что важнее: предопределение или свобода воли.
Хоть пишу я эти строки в 1877 году, до 1921 года меня и в помине не было. Я не путаю ни дат, ни глагольных форм; дайте объяснить.
Родился я, значит, в 1921 году, но только в начале 30-х, лет уже этак в десять, начал понимать, как безжалостен мир вокруг, как любит он — другого слова не подберешь — любит он обращать в пепел наши надежды. Осознать это помог мне, пожалуй, пастельный портрет деда Ходжинса, величаво висевший над камином.
Дед Ходжинс, в память о котором я получил несколько, возможно, высокопарное имя Ходжинс Маккормик Бэкмэйкер, был ветераном Войны за Независимость Юга. Одним из множества молодых людей, которым пришлось напялить безобразные голубые мундиры, когда их призвал мистер Линкольн — то ли безвольная кукла в злокозненных руках, то ли взбалмошный упрямец, то ли мученик… Возможные варианты я перечислил, выберите себе по вкусу любой; я же на разных этапах своей жизни думал и так, и так, и этак.
Дед потерял руку во время Великого Отступления к Филадельфии, после того, как город Вашингтон сдался победоносной северовиргинской армии генерала Ли[2]; вот война и закончилась для него едва не за шесть месяцев до капитуляции в Рединге[3] и признания 4 июля 1864 года независимости Штатов Конфедерации. Однорукий, озлобленный, дед воротился домой в Уоппингер-Фоллз и, как и многие его собратья по оружию, попытался наново начать жить в мире, который пугающе изменился и год от году оставлял им всё меньше надежд.
Формально Ричмондским миром победители, поелику возможно, продемонстрировали справедливость и даже великодушие к поверженному врагу. Обе стороны — по разным, правда, причинам — не забыли мятеж не перестроившихся[4] федералистов из кэмберлендской и теннесийской армий, которым даже поражение под Чаттанугой[5] не вышибло из памяти Виксберг и Порт-Хадсон[6]; презрев приказ о сдаче, они бились до последнего. Юг вполне мог бы, идя на поводу у самых рьяных своих патриотов, расчленить Союз и даже, отделив Запад, взять его под свой протекторат. Но рыцарственные южане удовольствовались тем, что провели новые границы по старым. Линия Мэйсона-Диксона[7] отдавала им Делавер и Мэриленд, однако они снисходительно отказались от узкой полоски западно-виргинской территории, нелепо прилепившейся к западной границе Пенсильвании. Миссури естественно вошел в Конфедерацию, но спорные территории Колорадо и Дезерета[8] Юг уступил старому Союзу; лишь Канзас да Калифорния, да еще
— по вполне понятным стратегическим соображениям — острие Невады отошли к Югу.
Но Ричмондский мир возложил на разгромленный Север все экономические последствия нанесенного войной ущерба, а это искалечило жизнь деда Ходжинса куда сильнее, чем потеря руки. Галопировавшая уже при администрации Вэллэндигэма послевоенная инфляция взлетела до головокружительного уровня во время президентства Сеймура, обрушив на страну голодные бунты 1873 и 1874 годов. Лишь когда виги провели в президенты Батлера, последовали резкая дефляция и реорганизация системы денежного обращения; тогда деньги и собственность вновь стали чем-то надежным. Но к этому времени все опрокинулось с ног на голову. Помимо прочего, приходилось регулярно выплачивать контрибуцию золотом. Дед, как и сотни тысяч таких, как он, никогда уже не смог подняться на ноги.
Хоть и был я совсем несмышленышем, в память мою отчетливо врезались горестные разговоры родителей о том, как все поломала война. Не о совсем еще недавней Войне Императоров 1914-1916 годов говорили они — но о Войне за Независимость Юга, которая и тогда, почти семьдесят лет спустя, продолжала подтачивать силы остатков Союза Штатов.
