Девушки не возвращались. Кончислав и Услада прыгали только вдвоем через огонь перед истуканом Купаловым. Игривость и одушевленный смех милой девушки совершенно очаровали витязя. И вдруг красавица, схватя его за руку и взглянув ему в лицо со страстною, щиплющею за сердце улыбкой, указала на одну ставку и быстро туда побежала, легка и стройна, как серна. Витязь побежал за нею, догнал ее у самого входа ставки, обвил рукою гибкий стан девушки, и вместе, сплетясь в нежных объятиях, ускользнули они под белый, волнистый кров шатра.
— Что так холодны твои поцелуи, милая красавица? — молвил Кончислав, опомнившись от первого упоения. — Они словно льдом осыпают мое сердце.
Услада только смеялась в ответ и ласково щекотала витязя.
— Здесь сыро и холодно, — сказал он снова, — меня смертная дрожь пронимает до самых костей.
Услада все громче и громче смеялась, сильнее и сильнее щекотала витязя.
— Нет, это нестерпимо! — вскричал Кончислав, усиливаясь вырваться из объятий красавицы. — И в самый день Коляды я никогда не терпел такого мучительного озноба!
В это мгновение что-то зашумело и заволновалось вокруг ставки. Витязь поднял глаза вверх… Седые, пенные волны бурно клубились над ним. Не было уже ставки: только белая пена завивалась кудрями на том месте, где прежде трепетали от ночного ветерка полотняные полога ее… Витязь взглянул на Усладу… перед ним сидела, ему коварно усмехалась злобная Русалка, которой зеленые, длинные волосы мшистым шелком упадали на бледные, обнаженные плечи и на грудь, холодную, как вечные льды Кавказа. И вмиг она снова залилась громким, исступленным смехом; и вмиг волны набежали еще яростнее прежнего, налегали на Кончислава, теснили его дыхание, все ближе и ближе, пока наконец совсем поглотили витязя, отвергавшего в душе своей приветные призывы Благочестия.
По дорогам и проселкам Юга из года в год катается черная машина. До нее была черная карета, а еще раньше — человек в черном на вороном коне и тень, издающая жуткие звуки. Это зло способно принимать разный облик, но неизменным остается одно: после встречи с ним всегда пропадают люди.
Первая официальная публикация на русском языке рассказа, который в 2010 году выиграл премию «Bram Stoker Awards».
DARKER. № 4 апрель 2014
JOE R. LANSDALE, “THE FOLDING MAN”, 2010
(Основано на легенде о черной машине)
Они возвращались с вечеринки по случаю Хэллоуина, давно уже сняв маски. Никто не пил, кроме Гарольда, но он был не за рулем, да и пьян-то не в стельку. Просто пьян настолько, что не мог прямо сидеть и потому лежал на заднем сиденье и зачем-то цитировал Клятву Верности флагу, которую почти не помнил. Невпопад вставлял строчки из гимна США и полузабытой Клятвы Бойскаута, которым был когда-то давно, пока не выгнали за поджоги.
Хоть Уильям за рулем и Джим, сидевший справа, были трезвы как стеклышко, они были на кураже, орали и вопили, а Джим даже снял штаны и натурально показал жопу черной машине с компашкой монахинь.
Машина была не из тех, что есть на каждой парковке. Джим не мог узнать модель. Угольно-черная. Напомнила ему о старых фильмах, где гангстеры на таких визжали шинами в погонях по городу. Только больше, с широкими окнами, за которыми он и углядел монашек, точнее, их типичные рясы; обычное такое сборище пингвинок.
Когда это случилось, когда они догнали монашек на дороге, Джим сказал Уильяму:
— Чувак, подъедь поближе, я им жопу покажу.
— Это ж монашки.
— Поэтому и ржака, — ответил Джим.
Уильям двинул руль вправо, а Гарольд сказал сзади: «Большой Каньон. Большой Каньон. Покажи-ка им Большой Каньон… О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах…»
Джим стянул штаны, встал на сиденье на колени, повернулся задницей к стеклу, и, когда они проезжали монашек, Уильям нажал на кнопку и опустил окно. Жопа Джима выскочила в ночь, как дрожащая луна.
— Смотрят? — спросил Джим.
— О да, — ответил Уильям. — И что-то они не рады.
Джим подтянул штаны, уселся и обернулся, и уж конечно они были не рады. Потом случилось что-то странное: одна из монашек наставила на него палец, а за ней все остальные. Джим хмыкнул:
— Блин, монашки-то взбесились.
И тут он хорошенько их разглядел, несмотря на темную ночь, потому что их высветили фары, и он увидел лица: суровые, как у надзирателей, и страшнее атомной войны. Монашка с рулем была особенно мила — с такой рожей, что часы бы встали, да еще и назад пошли, а дерьмо бы само обратно в зад заныкалось.
— Видал, как они в меня пальцами тыкали? — спросил Джим.
— Ага, — ответил Уильям.
